Страница 12 из 97
— Всё равно ты будешь моей, Лиза. Как бы ты ни оттягивала время. Но знай: каждым таким жестом ты только больше разжигаешь мой аппетит, птичка.
Софья тоже слышала его слова. К моему счастью! В карете повисла тяжелая тишина. И через пару минут она уже кипела, как самовар:
— Это… это неслыханно! — взорвалась она. — Как он смеет так говорить? Как ты позволила ему… эти намеки! Лиза, ты понимаешь, что он за человек? Он же хищник! Он тебя в порошок сотрет!
Я откинулась на кожаное сиденье, глядя в окно, на проплывающие мимо доходные дома с их бесконечными окнами и тайнами. До меня доходило: этот мужчина не просто хочет жену, он хочет победу. Счастья с ним не будет. Он не партнер, он диктатор. Если я проиграю, он закроет меня в золотой клетке и будет наслаждаться моим сопротивлением до тех пор, пока я не сломаюсь. И это придало мне сил. Внутри зажёгся тот самый холодный азарт, который помогал мне выигрывать самые гиблые тендеры.
— Софья, успокойся, — спокойно произнесла я. — Теперь ты понимаешь, о чем я говорила вчера?
Софья вдруг затихла. Она посмотрела на меня долгим, непривычно трезвым взглядом. Все её жеманство и правильность куда-то испарились.
— Да, — прошептала она. — Теперь понимаю. Тебе нельзя быть его женой. Он… он страшен, Лиза. Раньше я видела только его состояние и манеры, а сегодня… сегодня я увидела его зубы.
Я усмехнулась.
— Наконец-то ты прозрела. Или наша вчерашняя беседа только-только дошла до твоего сознания? Решила все риски взвесить?
— Не обижай меня недоверием, — Софья покачала головой, и в её глазах блеснули слезы. — И не обвиняй в том, что я ищу только выгоду. Да, я боялась остаться ни с чем. Но сегодня я посмотрела на него твоими глазами… и мне стало по-настоящему страшно за тебя.
Я вздохнула и взяла её за руку.
— Вот и отлично. Значит, теперь мы в одной лодке. Нам нужно спасать газету. Это наш единственный шанс на свободу.
Софья молчала, переваривая услышанное, а я прильнула к окну. Петербург середины девятнадцатого века проносился мимо. Я видела кареты, слышала крики торговцев и чувствовала, как во мне растет новая Елизавета. Та, что больше не будет рохлей. Та, что заставит этот чопорный город играть по своим правилам. У меня есть четыре месяца. И бог свидетель: я устрою Столпянскому такой эмоциональный террор, что он сам запросит пощады!