Авангард

Я по очереди оглядываю каждого. Моя команда. Моя семья — во всех смыслах, которые действительно имеют значение. Люди, которые вытаскивали меня из горящих зданий, держали оборону, когда всё шло наперекосяк, и делали вид, будто не замечают, как я разваливалась на части после Минска.

— Начинайте паковать вещи, — говорю я. — Мы едем в Нью-Йорк, ребята.

Фи хлопает в ладоши:

— Чёрт возьми, да ладно!

Байо ухмыляется и уже стучит пальцами по телефону, наверняка бронирует билеты. Кал поднимает кружку в безмолвном тосте, и на мгновение его взгляд встречается с моим — он ободряюще кивает.

Только Кэт остаётся неподвижной, наблюдая за мной своим холодным, оценивающим взглядом.

— Ты готова к этому? — тихо спрашивает она по-русски. Как всегда, в качестве проверки.

— Да, — отвечаю я на том же языке, выдерживая её взгляд. — Я готова.

Она медленно кивает, а затем едва заметно, почти неуловимо улыбается, словно тень улыбки пробегает по её лицу.

— Хорошо, — говорит она, снова переходя на английский. — Потому что если Ван Вин так умна, как следует из её досье, она тебя просто сожрёт.

— Спасибо за веру в меня.

— Я просто предупреждаю. — Кэт подходит ближе, настолько, чтобы только я её слышала. — Эта женщина не просто умна, она одержима. Авангардом, своей работой, контролем. Одержимые люди опасны, Мия. Они не следуют правилам.

— Тогда хорошо, что мы их тоже не соблюдаем.

— Да, но мы хотя бы знаем, что нарушаем их. Она же считает, что выше правил, полностью. — Кэт не отрывает от меня взгляда. — Не позволяй ей залезть к тебе в голову. И не позволяй ему залезть куда-либо ещё. Только если не получишь приказ на ликвидацию.

Прежде чем я успеваю ответить, она уже отходит в сторону, согласовывая логистику по телефону.

Я стою посреди нашего ветхого штаба. Вокруг витает запах подгоревшего тоста и «Эрл Грея», в руках у меня тяжесть папки, а на плечах давит груз всего остального. Меньше чем через неделю я буду в Нью-Йорке, снова окажусь лицом к лицу с человеком, который может оказаться героем, оружием или чем-то средним между ними.

ГЛАВА 5

АВАНГАРД

Летающий автомобиль скользит над Манхэттеном в сорока футах над уровнем улиц, плавно и бесшумно. Город расстилается внизу, словно светящаяся печатная плата. Внизу обычный транспорт тащится по старым полосам, наземные машины для наземных людей, а мы парим над всем этим на последней игрушке «Глобал Динамикс». Модель «Меридиан-класс», как её называют. Одна из двенадцати существующих в мире — стоит больше, чем большинство многоквартирных домов в этом городе. Одни только кожаные сиденья, сделанные из редкой шкуры яка, доведённой до состояния абсолютной мягкости, вероятно, обошлись дороже, чем Дэнни зарабатывает за год.

Я это ненавижу.

Не сам автомобиль, с ним всё в порядке. Это круто. Именно таким я и представлял себе летающий автомобиль, когда был маленьким мальчиком. Я ненавижу то, что он символизирует. Ещё одно напоминание о том, что я больше не тот мальчишка, и даже не тот человек, которым был когда-то, и мне больше нет места там, внизу. Что я не один из них. Что каждая часть моей жизни, вплоть до того, как я добираюсь домой по вечерам, должна быть представлением.

— Ты угрюмо молчишь, — говорит Дэнни с водительского сиденья, хотя «водитель» звучит слишком громко, когда машина летит сама. Он здесь для соблюдения протокола, для вида, как страховка: человеческая рука рядом с ручным управлением на случай внештатной ситуации. — Я слышу, как ты угрюмо молчишь. Это очень громко.

— Я не угрюмо молчу.

— У тебя опять это выражение лица, ты сжимаешь челюсти, — он бросает на меня насмешливый взгляд темными глазами и преувеличенно двигает челюстью вперед-назад. У Дэнни Кордеро одно из тех лиц, которые кажутся вечно готовыми рассмеяться, — круглое и выразительное, с тонкими усиками и губами, которые легко складываются в улыбку. Он, как и я, служил в армии, отбыл два срока, один в Афганистане, другой на Украине, пока из-за травмы колена не вернулся в Штаты. Теперь он мой куратор, мой водитель, моя нянька и, если честно, он ближе всего подходит под моё представление о друге.

— Знаешь, однажды твоя челюсть взорвётся, прямо как бомба. Пуф! — продолжает он. — И ты будешь выковыривать осколки костей из дёсен. И не начинай про то, что твои кости не ломаются. Если кто и может сломать собственные кости, так это ты.

Я бросаю на него безразличный взгляд.

— Я бы исцелился.

— Да, но СМИ? Представляешь заголовки? «Авангард повержен собственной челюстью. Америка скорбит по его костной структуре».

Я слегка улыбаюсь.

— Сколько ещё до дома?

— Восемь минут. Если только ты не хочешь, чтобы я выбрал живописный маршрут, покружить над парком, напугать парочку туристов, дать им повод выложить что-нибудь в соцсети.

— Точно нет.

Дэнни пожимает плечами, его это ничуть не задевает. Вот что мне в нём нравится: он никогда не давит, не обращается со мной так, будто я хрупкий, опасный или какой-то объект, которым нужно управлять. Или собственность. Для Дэнни я просто Нейт — парень, который (по его словам) слишком мало смеётся, слишком щедро даёт чаевые и однажды на спор съел целую пиццу «мясное ассорти» меньше чем за три минуты.

Тот вечер был хорош. Таких теперь маловато.

— Но день выдался что надо, — говорит Дэнни и тихо присвистывает. — В смысле, я знаю, для тебя это обычное дело, но та заварушка с краном? Это было нечто! — для пущей выразительности он хлопает ладонью по приборной панели.

Я хмыкаю. Кран. Точно.

Строительный кран в Мидтауне, на высоте сорок второго этажа, сорвался во время обычного подъёма: трос лопнул. Две тонны стали и стекла раскачивались над Пятой авеню, а в кабине оказались заперты трое рабочих, и вся эта конструкция начала отрываться от здания.

Я был на другом конце города, когда на моих часах поступил вызов, завтракал в поддержку какого-то фонда, где я должен был улыбаться, пожимать руки и делать вид, что мне небезразлично, какую новую благую цель они продвигают на этой неделе.

Я добрался до Мидтауна меньше чем за девяносто секунд. Даже не стал возиться с дверью, просто вылетел в окно. Джулия наверняка выскажет своё мнение по этому поводу, она всегда его высказывает, когда я отступаю от протокола. Но в тот момент я мог думать только о расчётах: сорок два этажа. Две тонны. Трое мужчин. И предельная скорость падения — примерно через восемь секунд, если кран полностью оторвётся.

Но он не оторвался.