Авангард

— Кто-нибудь может увидеть… — начинаю я.

— Пустой этаж. Пока что, — он уже отодвигает мои трусы в сторону. — И мне плевать, даже если увидят.

Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.

— Ты вся мокрая, — он звучит почти раздражённо.

— Это адреналин, — говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.

— Конечно, — он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. — Ты всегда врёшь.

— А ты всегда… — я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. — Блять.

— Вот именно.

Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним — пустой конференц-зал.

Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит в меня — без нежности, один жёсткий толчок, который зажимает меня между его телом и окном и выбивает воздух из лёгких.

Я вскрикиваю, от желания, от страха, от всего сразу. В ответ он кусает меня за шею и тянется вперёд, рывком стягивая мою майку, груди вываливаются наружу. Он сильно сжимает один сосок, а затем снова прижимает к окну.

Боже, помоги мне — единственное, что действительно удерживает меня на весу, — это его член.

Его бёдра двигаются резкими, карающими толчками, и я принимаю это — принимаю его — потому что это единственный вариант контакта, который у нас остался. Единственная честная вещь между нами. Он полон ярости, и я в бешенстве, и мы оба настолько сломленные, что это лучшее, на что мы способны.

— Посмотри вниз, — рычит он мне в ухо.

Я смотрю — мимо пальцев ног, вниз, на улицу далеко внизу. Машины — как игрушки. Люди — как точки. Мы зависли над пустотой, удерживаемые только его силой, и он так глубоко внутри меня, что я не могу понять, где кончаюсь я и начинается он.

— Вот что ты со мной делаешь, — его голос беспощаден, зубы покусывают мою шею. — Ты сводишь меня с ума. Ты делаешь меня опасным. Я сбросил тебя с небоскрёба, потому что больше не верю ни единому твоему грёбаному слову, но я всё равно… — он толкается сильнее, и я стону, трещина в стекле становится длиннее. — Я всё равно не смог позволить тебе упасть.

— Так не притворяйся, что любишь.

— Я и не притворяюсь, — его зубы скользят по моему плечу. — Это что-то похуже.

Как бы то ни было, он трахает меня так, словно пытается что-то вырезать, словно если он проникнет достаточно глубоко, то сможет вытравить из себя весь яд, который я в него влила. И я позволяю ему это — прижимаясь к треснувшему стеклу, встречая каждый его грубый толчок, потому что сама пытаюсь сделать то же самое.

Выжечь это. Вытрахать это. Освободиться от того, что не отпускает, что опутало нас, как двух охотников, попавших в одну и ту же проклятую ловушку.

— Я мог позволить тебе упасть, — тяжело дышит он. — Я должен был.

— Но ты не позволил.

— Нет, — его подбородок опускается мне на плечо, глаза плотно зажмурены, будто всё это причиняет боль. — Я никогда, блять, не смогу.

Я кончаю первой — внезапно и жестоко, так сильно, что вижу звёзды, и чувствую, как он следует за мной мгновение спустя. Он зарывается в меня до основания и стонет мне в шею, и на несколько секунд мы просто два человека, уничтожающих друг друга в ночном воздухе.

Когда всё заканчивается, никто из нас не двигается. Мы зависли.

Его дыхание сбито. Стекло треснувшее и холодное прижимается к моей груди, он всё ещё внутри меня, и я понятия не имею, что всё это значит.

Он медленно выходит, и я чувствую потерю — как будто что-то отрывают от меня.

Никто из нас не говорит ни слова.

Он молча относит меня обратно на крышу — мы два призрака, которые только что пытались сломать друг друга и не смогли, — и осторожно ставит меня на твёрдый бетон.

Я поправляю трусы. Заправляю грудь обратно в майку.

Изо всех сил стараюсь не смотреть на него, потому что не уверена, разрушит ли меня это или нет.

— Мия… — начинает он.

— Оставь, — говорю я ему. — Нам больше нечего друг другу сказать.

И мы стоим там, в темноте, дышим, истекаем кровью из ран, которых никто из нас не видит.

Ничего не исправлено. Ничего не прощено.

Просто мы живы. Каким-то образом.

Пока что.

ГЛАВА 36

МИЯ

Авангард возвращает меня на лифте в пентхаус и усаживает на диван, укутывая в большое мягкое одеяло. Воздух здесь блаженно тёплый, но я не уверена, когда перестану чувствовать холод снаружи — он словно проник до самых костей. Затем Нейт отступает, создавая дистанцию между нами.

Это похоже на то, будто я пережила клиническую смерть. Нет, чёрт возьми, я умерла, а он каким-то образом вернул меня к жизни. И теперь я в его пентхаусе, словно заново учусь быть человеком.

Он чуть не убил меня.

Поймал.

И вот мы здесь.

С этого момента я должна начать всё сначала?

— Хочешь выпить? — спрашивает он.

Я киваю — в горле сухо, как в пустыне — и он идёт к бару. Наливает два бокала виски, что выглядит поразительно, учитывая, что он всё ещё в своём супергеройском костюме, и приносит один мне.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бокал.

Я вздрагиваю.

Он замечает и на мгновение выглядит удручённым, прежде чем сесть в кресло напротив и уставиться на янтарную жидкость в своём бокале.

Тишина весит тонну. Я чувствую, как она давит на грудь, наполняет лёгкие, затрудняя дыхание. Горло постоянно хочет сжаться. Руки не перестают дрожать, как бы крепко я ни сжимала бокал.

Меня тренировали для допросов, для пыток. Я сидела в камерах в трёх разных странах и не выдала ничего — ни имени, ни детали, ни проблеска узнавания, когда они упоминали то, о чём не должны были знать.

Но меня никогда не готовили к этому.

К нему.

К последствиям того, как человек сбросил меня с здания, а потом трахнул у стены. К тому, как он смотрит на меня сейчас — не с гневом, не с желанием, а с этим ужасным, измученным терпением. Как будто ждёт чего-то, в чём не уверен.

Думаю, мне конец.

— Твоё имя, — наконец произносит он. — Я хочу знать твоё настоящее имя. Думаю, ты мне должна хотя бы это.

Мои челюсти сжимаются. Мышечная память молчания сильна — имена — это оружие, а правда — обуза.

Но он сбросил меня.

И поймал.

И, возможно, это что-то меняет.

— «Мия» настоящее, — слышу я собственный голос. — Это сокращение от другого имени.