Страница 2 из 73
Кабинет коменданта Академии, генерала от инфантерии Михаила Андреевича Скобелева, племянника того самого «Белого Генерала», был под стать самому заведению, огромный, гулкий, подавляющий своими размерами. Стены, обшитые темным дубом, были увешаны портретами императоров и прославленных полководцев. За массивным столом, на котором не было ни единой лишней бумажки, восседал сам генерал. Сухой, поджарый старик лет шестидесяти, с седыми усами, закрученными на прусский манер, и холодными, выцветшими глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь.
Я вошел, не дожидаясь приглашения адъютанта, и остановился в трех шагах от стола. Моя трость тихо стукнула по наборному паркету, и этот звук в мертвой тишине кабинета прозвучал как выстрел.
— Капитан Строганов, по вашему приказанию прибыл, — доложил я, глядя генералу прямо в глаза. Я намеренно использовал свое новое звание, хотя знал, что формально оно здесь ничего не значит.
Скобелев медленно поднял на меня взгляд. Он не предложил мне сесть, просто смотрел на меня несколько долгих, тяжелых секунд. В его взгляде не было ни любопытства, ни враждебности. Только усталое, ледяное безразличие чиновника, которому навязали очередную проблему.
— Строганов, —наконец произнес он, его голос был сухим, как шорох старого пергамента. — Я прочел ваше личное дело. Точнее, ту его часть, которую мне соизволили предоставить. Впечатляюще, даже слишком для вашего возраста.
Он сделал паузу, ожидая моей реакции, я молчал, как рыба об лёд.
— Вы должны понимать, — продолжил он, — что ваше зачисление сюда, это беспрецедентный случай. Вы не обычный простолюдин по конкурсу, а офицер действующей армии, с боевым опытом и наградами, о которых многие здесь могут только мечтать. Но по документам, вы такой же курсант-первогодка, как и те желторотые аристократы, что сейчас толпятся на плацу. Это создает… административные трудности.
Трудности, какое мягкое слово. Он имел в виду, что мое присутствие ломает всю их выверенную веками систему. Систему, где происхождение определяет все, а заслуги лишь приятное дополнение к титулу.
— Я здесь, чтобы учиться, господин генерал, — ровно ответил я.
— Не сомневаюсь, — в его голосе проскользнула первая нотка иронии. — И все же, я хочу, чтобы мы уяснили несколько моментов. Я не знаю, кто за вами стоит, Строганов, и, честно говоря, знать не хочу. У меня есть приказ из Имперской Канцелярии, и я его выполню. Вы зачислены. Но я хочу, чтобы вы поняли: здесь вы не капитан Строганов, герой Особого Корпуса. Здесь вы курсант Строганов, ноль без палочки. И требования к вам будут даже жестче, чем к остальным.
Он наклонился вперед, его глаза впились в меня.
— Эта Академия не казарма на границе Дальнего Востока. Это храм, где куется будущее Империи. И в этом храме есть свои законы. Неписаные, но нерушимые. Здесь ценят не только силу, но и честь. Не только ум, но и такт. Одно неверное слово, один неверный шаг, малейшее нарушение субординации или кодекса чести, и я лично позабочусь о том, чтобы ваш «отпуск» закончился на гауптвахте, а то и перед трибуналом. Я понятно излагаю?
Это был прямой, неприкрытый ультиматум. Он не собирался меня защищать или делать мне поблажек. Наоборот, он будет ждать, когда я оступлюсь, чтобы с наслаждением вышвырнуть меня вон.
— Более чем, господин генерал, — спокойно ответил я.
— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла. — Тогда еще один момент. Ваша… особенность.
Он кивнул на мою трость.
— Медицинское заключение гласит, что вы полностью здоровы. Однако вы продолжаете пользоваться этим… аксессуаром. В Академии это могут счесть за слабость. Или, что еще хуже, за позерство.
— Это напоминание, господин генерал, — так же спокойно ответил я. — Напоминание о том, что даже самый сильный может оказаться слабым, если проявит неосторожность.
Скобелев нахмурился, пытаясь понять, издеваюсь я или говорю серьезно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Он был солдатом старой закалки, и такой ответ, видимо, пришелся ему по душе больше, чем если бы я начал оправдываться.
— Что ж, воля ваша, — буркнул он. — Но не жалуйтесь, если какой-нибудь горячий юнец решит проверить ваше «напоминание» на прочность. Они здесь не любят тех, кто выделяется. Особенно таких, как вы. Идите, курсант. Ваше размещение в восточном крыле, комната четыреста четыре. Адъютант проводит.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я молча развернулся и вышел.
Уже в коридоре, пока я шел за молчаливым адъютантом по гулким, пустым коридорам, я анализировал этот разговор. Скобелев не враг. Пока что. Он — система, холодная, бездушная, консервативная система, которая не терпит аномалий. И я для него самая большая аномалия за всю историю Академии. Он не будет мешать мне специально, но и помогать не станет, будет просто наблюдать со стороны, как стая молодых волков пытается загрызть чужака. А это значит, что я могу рассчитывать только на себя.
И на Алису, конечно.
— Ну что, дорогой хозяин, как тебе прием? — раздался в моей голове ее ехидный голос. — Чувствуешь отеческую заботу и тепло?
— Чувствую запах нафталина и затхлости, — мысленно ответил я. — он видит во мне не человека, а нарушение инструкции. Алиса, мне нужна вся информация по этому Скобелеву. Привычки, слабости, враги, друзья. Все, что сможешь нарыть, генерал точно будет проблемой.
— Уже работаю, — весело отозвалась она. — Но главная проблема тебя ждет впереди. Комната четыреста четыре, восточное крыло, это общежитие для простолюдинов и обедневших дворян. Самая дальняя и самая убогая часть Академии. Похоже, твой «отпуск» будет проходить в спартанских условиях.
Я усмехнулся. Спартанские условия? После казарм батальона, Лисьей Норы и кровавой бани в порту? Да это просто праздник какой-то! Я бы даже сказал санаторий…
* * *
Если главный корпус Академии был храмом, то восточное крыло оказалось его задворками, местом, куда ссылали все, что не вписывалось в блестящий фасад. Длинные, тускло освещенные коридоры, обшарпанные стены, запах сырости и кислой капусты, доносящийся из столовой на первом этаже. Здесь жили те, у кого в родословной не было князей и графов. Курсанты-простолюдины, получившие стипендию за талант, и отпрыски мелкопоместных дворян, у которых из всех богатств остался лишь герб над камином.