Страница 67 из 86
34. Свекровь признается
34. Свекровь признается
— Тебя и так будут судить, — отвечает Арден матери.
Эстель вздрагивает, но входит. Она не подходит к дивану, не спрашивает, кто ранил сына. Садится на край кресла, где я только что сидела, и разглаживает серую юбку.
— Пока есть только моё признание в доме, показания кормилицы и подпись управляющего. Я могла отказаться, сказать, что меня вынудили. Веймар уже присылал человека с таким предложением.
— И что он просил взамен? — Я убираю иглу в футляр.
— Назвать Вальта единственным виновным. Якобы я передала ребёнка для тайного лечения, а он подменил тело и скрыл дальнейшее.
Та же версия, только место Марисы занимает Эстель. Веймар готов спасти любую знатную женщину, если преступление останется на мёртвых бумагах лекаря.
— Почему отказались? — спрашиваю я.
Эстель смотрит в коридор. Лео сидит на верхней ступеньке с чашкой молока. Он знает, что эта женщина его бабушка, но не спускается.
— Можно войти? — спрашивает она у него.
Мальчик качает головой.
Эстель не говорит, что имеет право видеть внука. Не напоминает о подарках и не пытается приблизиться. Поднимается и прикрывает дверь настолько, чтобы Лео всё ещё видел отца, но ей самой не приходилось сидеть под детским взглядом.
— Я отказалась потому, что увидела остальных, — продолжает она тише. — Девочку Астэров. Мальчика, который спит с ножкой стула. Их родители плачут у лечебницы, а некоторые прячутся, чтобы не нашли подписи. Всё началось одинаково: взрослый решил, что знает, какая жизнь будет для ребёнка правильной.
Арден поправляет повязку. Боль заставляет его поморщиться.
— Это началось задолго до тебя. Вальт уже принимал детей.
— Для нашей семьи начала я. — Эстель не позволяет ему даже этой крошечной уступки. — Лиана была жива. Ты был жив. Ребёнок дышал. Я решила, что вы оба слишком слабы, чтобы сделать полезный для рода выбор.
Я помню её голос пять лет назад: отдохни, не думай о будущем, Арден всё устроит. Пока я лежала в жару, она распоряжалась телом другого умершего младенца, кормилицей, семейной печатью и дорогой Лео.
— Вы думали, что будет, если он выживет? — спрашиваю я.
— Да. — Эстель отвечает без задержки. — Думала, что он вырастет вдали, а Арден однажды получит другого наследника и забудет. Я понимала, что отнимаю у тебя сына. Просто считала твою боль приемлемой ценой.
Она не просит простить. От этого признание легче слушать, но не легче принимать.
— А когда Вальт сообщил о смерти?
— Я почувствовала облегчение. — Голос Эстель становится глуше. — Потом стыд. Но облегчение было первым. Я не поехала проверять, потому что живой ребёнок мог разоблачить меня, а мёртвый уже решил задачу.
Арден закрывает глаза. Эти слова он слышал частями раньше, но сейчас мать собирается произнести их при людях, которые вынесут приговор.
— Я не буду просить для тебя освобождения, — говорит он. — Даже если твоё показание поможет осудить Марису и Веймара.
Эстель проводит пальцем по шву юбки.
— Я и не прошу. Если меня оставят в семейном доме ради имени, Лео однажды решит, что с ним так поступили недостаточно плохо для настоящего наказания.
— Не используйте его даже для объяснения собственной совести, — останавливаю я. — Лео ничего вам не должен: ни прощение, ни встречу, ни правильную реакцию на приговор.
Она поднимает на меня глаза.
— Знаю. Поздно, но знаю.
За дверью Лео стучит деревянным конём по ступеньке. Эстель слышит и не поворачивается.
На следующий день она просит отвезти её в лечебницу, где находятся спасённые дети. Я еду тоже, потому что не оставлю её одну среди тех, чью историю она теперь использует как причину признания.
В палате тихо. Мира ушла с родителями в защищённый дом, но Тома и ещё шестеро детей пока здесь. Эстель останавливается у порога. Мальчик с ножкой стула сразу прячется за ширмой.
— Не подходите, — предупреждаю я. — Вы пришли смотреть, а не получать от них подтверждение, что раскаялись вовремя.
Она остаётся у стены. Видит серебряные следы на запястьях, пузырьки с отварами, хлеб под подушкой. Слышит, как рыжий мальчик спрашивает лекарку, заберут ли сегодня кровать за еду.
У выхода нас ждёт мать с чепчиком. Ей сообщили, что в архиве Вальта нашли ребёнка подходящего возраста под другим именем, но проверка ещё не завершена. Женщина держит шерстяную вещицу обеими руками и боится надеяться.
Эстель хочет пройти мимо, затем останавливается.
— Мне жаль, — говорит она.
Женщина смотрит на её богатое платье и узнаёт фамилию, которую шепчут в коридорах.
— Вашего внука нашли. Моей дочери от ваших сожалений сколько лет вернётся?
Эстель бледнеет.
— Ни одного.
Она не добавляет ничего. Мы выходим под холодный дождь. В карете Эстель достаёт подготовленное заявление и перечёркивает первые две страницы.
— Там опять было слишком много про состояние рода, — объясняет она. — Будто обстоятельства уменьшали мой выбор.
Она пишет заново при мне. Имя кормилицы. Имя управляющего. Подмена умершего младенца. Семейная печать. Приказ увезти Лео. Решение не проверять сообщение Вальта. Никаких слов о том, что её вынудили.
На отдельном листе Эстель указывает, из какого родильного дома привезли тело другого мальчика, кто снял с него бирку и где спрятали настоящую запись. Чернила несколько раз расплываются: она слишком долго держит перо на одном месте.
— У того ребёнка была мать, — говорю я. — Пока вы показывали его Ардену как нашего сына, кто-то другой мог не знать, где похоронен её мальчик.
Эстель откладывает перо.
— Я даже не спросила её имени.
— Конечно. — Я не смягчаю голос. — Имя сделало бы его ребёнком, а не удобным телом.
Она принимает удар молча. Потом поворачивается ко мне всем корпусом, будто для следующей фразы нужно перестать прятаться за столом.
— Я лишила тебя первых пяти лет материнства. А потом приходила в твой дом и говорила, что действовала ради семьи. Мне нечем это исправить. Я всё равно должна сказать, что прошу прощения.
Пять лет назад я ждала этих слов. Представляла, как Эстель однажды признает, что ошиблась, и мне станет легче. Сейчас Лео прячет хлеб, пугается запертых дверей и учится верить отцу по минутной стрелке. Извинение не касается ни одного из этих последствий.
— Я слышу, что вы просите, — отвечаю я. — Но прощения сейчас не дам. Возможно, никогда. И не обещаю объяснять Лео, что вы раскаялись.