Страница 5 из 60
— И что дальше? — спросила я. — Ты собирался мне сказать? Когда? После родов? На крестинах? Или планировал, что я сама как-нибудь догадаюсь, когда ты начнёшь делить между нами праздники?
— Я собирался решить это цивилизованно.
— Цивилизованно? — я снова рассмеялась. — Это как? Вышвырнуть меня в красивой упаковке? Переписать часть имущества, дать отступные и объяснить, что так бывает, Юлиана, не драматизируй?
Он сжал губы.
— Не утрируй.
— Я утрирую?
— Да. Потому что всё можно было обсудить без сцены.
Я шагнула к нему ближе.
— Сцена началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда ты полез в другую женщину, а потом лёг со мной в одну постель.
На его лице мелькнуло бешенство.
— Следи за словами.
— Почему? Они тебе неприятны? А мне, думаешь, приятно? Мне, по-твоему, очень легко представлять, как ты держал её, целовал, гладил ей живот, пока я дома выбирала тебе рубашки и оплачивала жизнь твоей дочери своим временем?
— Не начинай про жертву, — отрезал он. — Ты жила в хорошем доме, ни в чём не нуждалась, ни дня не думала о деньгах. Всё это я тебе обеспечил.
Я замерла.
— Вот как.
— А как ещё? — пожал он плечом. — Ты много лет не работала. Потом вышла на свою символическую должность у Оксаны в салоне, только чтобы не сойти с ума от скуки. Но не делай вид, что ты тянула на себе семью.
Слова ударили наотмашь.
Я действительно последние два года вела администраторскую часть в салоне Оксаны и Людмилы Рыбиной — её подруги и партнёрши. Не от великой карьеры, а потому что мне хотелось хоть куда-то выходить из дома, говорить с людьми, чувствовать себя не только женой и матерью. Георгий тогда снисходительно разрешил. Именно разрешил. Сказал: «Если тебе так надо поиграть в независимость — играй». Я проглотила и это.
— То есть я должна ещё и благодарить? — спросила я тихо.
— Я не об этом.
— Нет, именно об этом. Ты сейчас стоишь передо мной и пытаешься объяснить, что твоя измена — следствие моего неудобного существования рядом с тобой. Что я не такая, не живая, не сексуальная, не интересная, не лёгкая. А ты, бедный, был вынужден искать жизнь на стороне.
Он провёл ладонью по лицу, явно раздражаясь, что разговор шёл не по его правилам.
— Я никого не собираюсь делать виноватым.
— Ты уже сделал.
Оксана резко сказала:
— Всё, Юля. Хватит. Он тебе сейчас ещё расскажет, что ты виновата в его ребёнке.
Но я не могла остановиться. Во мне прорвало всё, что копилось слишком долго.
— Ты её любишь? — спросила я.
Георгий молчал.
— Ответь.
— Да, — сказал он.
Ванная качнулась перед глазами. Я упёрлась рукой в край раковины.
Это всегда было страшнее всего. Не постель. Не ложь. А любовь. Потому что измена без любви иногда ещё походила на грязь, которую можно ненавидеть. Любовь — это уже приговор.
— Ты хочешь уйти к ней? — спросила я, с трудом выговаривая слова.
— Да.
Оксана выдохнула сквозь зубы что-то страшное и ушла в коридор. Не из слабости. Чтобы не вцепиться в него прямо здесь.
А я осталась.
Только я, он и мой ребёнок, о котором он ещё не знал.
— Когда? — спросила я.
— Скоро.
— Насколько скоро?
Он посмотрел мне в лицо с тем тяжёлым терпением, которым разговаривал с теми, кого считал не слишком понятливыми.
— Я хотел всё организовать спокойно. Квартира останется вам с Дмитрием.
Я вскинула голову.
— С кем?
— С Дмитрием. Сыном. — Он нахмурился. — Ты что?
Я уставилась на него.
— У нас нет сына, Георгий.
Он осёкся.
Секунда.
И я поняла.
Дмитрий.
Не Красов. Не встреча. Не партнёр.
Дмитрий был уже в его голове. Его будущий сын. Настолько реальный, что он на автомате произнёс его имя здесь, в разговоре со мной.
Лицо Георгия стало жёстким.
— Оговорился.
Я медленно покачала головой.
— Нет. Ты просто уже живёшь там настолько, что перепутал семьи.
Он ничего не ответил.
— Квартира останется нам? — повторила я. — Как благородно. А сам ты куда? В новую жизнь? В дом, где молодая беременная женщина будет смотреть на тебя как на героя?
— Не надо иронии.
— А что надо? Благословить вас?
Он замолчал. Потом сказал:
— Я позабочусь о вас.
Вот тут меня накрыло по-настоящему.
— Позаботишься? — переспросила я почти шёпотом. — Ты уже позаботился. Так хорошо, что меня теперь тошнит от одного твоего вида.
Он дёрнулся:
— Тошнит?
Я мгновенно поняла, что сказала лишнее, и отвела взгляд. Но было поздно. Георгий смотрел слишком внимательно.
— Ты больна? — спросил он.
Я молчала.
В дверях снова появилась Оксана. Лицо у неё было такое, будто она приготовилась броситься под поезд.
— Юль, не надо.
Георгий медленно перевёл взгляд с неё на меня.
— Юлиана.
Я молчала.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты беременна?
Воздух исчез.
Оксана сказала быстро:
— Нет.
Но мы обе опоздали.
Потому что я уже не успела спрятать глаза.
Он понял.
Лицо Георгия изменилось не так, как я ожидала. Не радость. Не шок. Не нежность. Сначала — чистое изумление. Потом мгновенный расчёт. Потом что-то похожее на злость.
— Срок? — коротко спросил он.
Я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость.
— Ты серьёзно? Вот это всё, что ты хочешь спросить?
— Срок, Юлиана.
— Не твоё дело.
Он подошёл вплотную.
— Если это мой ребёнок, это как раз моё дело.
Я резко отступила.
— «Если»?
— Ты только что сама устроила мне сцену из-за чужой беременности, а теперь строишь оскорблённую невинность? — Его голос стал тише, опаснее. — Откуда я должен знать, что у тебя никого нет?
Я даже не сразу поняла смысл сказанного.
Потом поняла.
И ударила его.
Ладонью. Со всего размаха.
Звук получился сухим, громким, почти деловым. У меня обожгло пальцы. Его голова дёрнулась в сторону.
Оксана ахнула.
Георгий медленно повернул лицо обратно. На щеке наливалось красное пятно.
— Повтори, — сказала я тихо. — Повтори мне это в лицо ещё раз. Что я тебе изменяла. Что я, пока жила твоей жизнью, твоим домом, твоим ребёнком, твоим режимом, твоим расписанием, успела где-то найти любовника. Повтори. Я хочу услышать, насколько низко ты уже упал.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не покорную. Не удобную. Не ту, что глотала. Другую.