Сплошная непредсказуемость

— Смеяться. — Она снова опускает голову мне на грудь, прижимаясь ухом к сердцу. — Тебе это идет.

Мы лежим, и минуты тянутся бесконечно. Она кладет голову мне на плечо и рассказывает о том, как в пятнадцать лет чуть не спалила кухню, пытаясь приготовить крем-брюле, о том, как отец учил ее кататься на велосипеде и не отпускал, даже когда она умоляла его об этом, и о воскресных ужинах в доме Маршаллов – шумных, хаотичных и полных любви.

У меня нет таких историй. Мое детство – это лоскутное одеяло из временных комнат, забытых лиц и уроков о том, как ни к кому не привязываться. Но я все равно ей рассказываю.

О детском доме, где я сам научился читать, потому что никому до этого не было дела, о приемном отце, который разрешал помогать ему чинить машины в гараже – единственном взрослом, который относился ко мне так, словно я на что-то способен, и об армии, которая дала мне дисциплину, цель и совершенно новый набор кошмаров.

Эмми слушает все это, не пытается ничего исправить или обесценить, просто держит меня за руку и дает выговориться.

— Крю? — произносит она в конце концов сонным голосом.

— Да?

— Вот что делают парни. — Она зевает, уткнувшись мне в грудь. — Они приходят. Делятся чем-то. И впускают кого-то в свою жизнь.

Я думаю об этом, обо всех стенах, которые воздвиг, о том, как легко было бы не впускать ее, вернуться к своей рутине, своему контролю и идеально организованной жизни.

— Я не очень-то умею впускать людей, — признаюсь я.

— Сейчас у тебя отлично получается.

Разве?

Я смотрю на нее – на эту девушку, которая ворвалась в мою жизнь с печеньем и хаосом и не испугалась моего семнадцатистраничного договора. Она дремлет у меня на груди, раскинув пальцы на моих ребрах, и я чувствую себя абсолютно расслабленно, так, как я никогда ни с кем себя не чувствовал.

Возможно, Эмми права. Возможно, именно так и ощущается момент, когда впускаешь кого-то в свою жизнь. И возможно – только возможно – это не обязательно должно быть пугающе.

— Эмми?

— Мм?

— Спасибо.

Она улыбается, не открывая глаз.

— За что?

За объятия. За истории. За то, что не сбежала, когда увидела, кто я есть на самом деле.

— За то, что показала мне все это, — говорю я.

Она сжимает мою руку.

И впервые на моей памяти мне не хочется быть где-либо еще.