Запрещённый приём

Глава 44.Тим

Глава 44.Тим

Выходной. Понятие, которое раньше означало лишь отсутствие льда, но не отдых. День физического восстановления, просмотра записей матчей, скучных, но необходимых дел. Теперь выходной обрёл новый смысл. Он стал полем для другой игры. Более сложной, более тонкой, и бесконечно более приятной.

Я наблюдал за ней. Не как тренер или стратег. Просто наблюдал. Как она, всё ещё сонная, копалась в холодильнике, вытаскивая баночку с каким-то своим, «правильным» йогуртом. Как её босые ноги оставляли на тёмном полу едва заметные следы от утренней росы с балкона, куда она выходила подышать. Каждый её жест, каждая мелочь — небрежно откинутая прядь волос, которую она тут же пыталась заколоть карандашом со стола, лёгкая гримаса, когда она допивала мой слишком крепкий кофе — всё это складывалось в мозаику, которую я не уставал разглядывать.

В магазине, пока я выбирал стейк, она застряла у полки с чаями, сравнивая составы на коробках с сосредоточенным видом хирурга перед операцией. И я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Потому что это было невероятно мило и бесконечно дорого. Эта её бытовая серьёзность, с которой она подходила ко всему, даже к выбору ромашкового чая.

И потом — вечер. Не просто ужин. Ритуал. Она зажгла свечу, и этот простой акт сделал нашу кухню святилищем. Я готовил, но половина моего внимания была прикована к ней — к тому, как она двигалась, накрывая на стол, как свет пламени играл в её глазах. И когда она села напротив, улыбнулась мне через стол, что-то внутри ёкнуло. Не резко, а тихо, как щелчок идеально собранного механизма, встающего на своё место.

А потом — танец. Я не умею танцевать. Моё тело заточено под другие движения — резкие, мощные, с чёткой целью. Но с ней всё было иначе. Мне не нужно было знать шаги. Нужно было просто держать её близко, чувствовать, как её тело доверчиво отзывается на мои неуклюжие движения, и смотреть, как её глаза закрываются от удовольствия. В этот момент, под этот тихий джаз, я понял кое-что. Я не просто защищал её. Я принадлежал ей. Так же безоговорочно, как она принадлежала мне. И это чувство было не про собственность. Оно было про дом. Она стала моим домом. Не стенами и крышей, а тем тёплым, живым светом, который делает любое место — своим.

И когда позже, в полумраке спальни, она спала, прижавшись ко мне всем телом, её дыхание было ровным и глубоким, а рука бессознательно сжимала край моей майки, я лежал и смотрел в потолок. И думал.

Раньше моя личная жизнь была отдельным, строго охраняемым контуром. Туда не допускались посторонние. Даже семья — родители, старший брат — видели только внешнюю оболочку: успешного хоккеиста, серьёзного, немного замкнутого парня. Я не впускал их глубоко, потому что там нечего было показывать. Там была пустота, которую я заполнял работой.

Сейчас эта пустота была заполнена до краёв. Ею. И это новое, переполняющее чувство требовало выхода. Оно требовало... признания. Не только между нами. В большем мире. В том маленьком, но важном мире, который состоял из пары человек в родном городе, которые всё ещё беспокоились, спрашивали по телефону: «Как ты там, сынок? Никого рядом?»

Мысль познакомить её с ними возникла не как гром с ясного неба. Она зрела давно, тихо, на задворках сознания. Но сегодня, видя её вот такой — не артисткой на арене, не боевой подругой, а просто женщиной, спящей у меня на плече, — эта мысль оформилась в твёрдое намерение.

Они должны были её увидеть. Не по телевизору. Не в глянцевых статьях. Вживую. Увидеть, как она молча поправляет мне воротник, прежде чем я выйду из комнаты. Как она может сидеть час, углублённая в свой скетчбук, а потом поднять глаза и улыбнуться такой тёплой, всепонимающей улыбкой, что все проблемы мира кажутся ерундой. Они должны были увидеть её силу и её нежность. Увидеть то, что вижу я.

Это был риск. Впустить семью в нашу только что отстроенную крепость. Но я вдруг понял, что наша крепость от этого не станет слабее. Она станет больше. Обрастёт новыми, тёплыми, живыми стенами.

Я осторожно притянул её ещё ближе, почувствовав, как она что-то промычала во сне и уткнулась носом мне в шею. И в этот момент во мне не осталось и тени сомнения. Да, я познакомлю её с ними. Не сейчас. Когда она будет готова. Но это случится. Потому что она — не временное увлечение. Не «девушка на сезон». Она — та самая, с кем я строю всё. И пора начинать строить не только внутри наших четырёх стен, но и вовне. Пора показывать миру (или, для начала, его маленькой, самой важной части), что Тим Рид не просто остепенился. Он обрёл своё самое большое сокровище. И он готов его защищать не только на льду, но и за его пределами. Всеми доступными способами.

Лёд под коньками звенел по-утреннему остро, ещё не изрезанный сотнями поворотов. Тренировка была на выносливость — изматывающие круги, работа на пределе пульса. Тело жаловалось знакомой, глухой болью, но разум был странно светел и ясен. Как будто вчерашняя тишина и тепло вымыли из головы привычный тяжёлый осадок концентрации, оставив только чистую, холодную эффективность.

Я шёл очередной круг, ловя ритм дыхания, когда рядом поравнялся Дин. Он обычно молчал на таких тренировках, сохраняя силы. Сегодня он метнул на меня быстрый взгляд.— Что-то ты сегодня, Рид, не похож на себя, — хрипло бросил он, не сбавляя хода.— Это как? — откликнулся я, не оборачиваясь.— Не знаю. Более... расслабленный. Или собранный по-другому. Как будто тебе здесь не надо ничего доказывать. — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание на вираже. — Это она, да? Домашняя атмосфера.

Я не стал отвечать. Просто слегка ускорился, проверяя его на прочность. Он фыркнул, но подтянулся, приняв вызов. В его словах не было ни зависти, ни издёвки. Была констатация факта.

В раздевалке после душа царил привычный гомон. Алекс Пресс, наш второй нападающий, размахивал полотенцем, рассказывая какую-то байку. Увидев меня, он прервался и присвистнул.— Брат, а ты глянь-ка! У Рида морда лица другая!— Какая ещё «другая»? — пробурчал я, натягивая футболку.— Да вон, поглядите все! — Алекс тыкал пальцем в мою сторону. — Раньше после таких вкаток он был как бульдог на цепи — сиди и не рыпайся. А сейчас... стоишь, как будто только с массажа. Расслабленный. И глаза... не пустые.