Запрещённый приём

В огромном гипермаркете он двигался, как танк по знакомой местности. Никаких блужданий. Прямо в мясной отдел, где он десять минут щупал и принюхивался к разным кускам говядины, ведя немой диалог с мясником, потом — к овощам, где выбирал только самое яркое и упругое. Я шла рядом, катая тележку, и ловила на себе взгляды. Узнавали. Шёпот: «Смотри, это же Тим Рид и та певица...». Он не обращал внимания. Его мир в эту минуту сузился до выбора идеального стейка и пучка спаржи.

На кассе, пока я раскладывала продукты, он вдруг исчез и вернулся с маленькой, невзрачной коробочкой.— Что это? — удивилась я.— Техническая необходимость, — сказал он, пряча коробку в карман. — Для вечера.

Дома, пока он колдовал на кухне, я накрывала на стол в гостиной. Не на кухонном острове, а на низком столике у дивана, чтобы можно было сидеть на полу на подушках. Зажгла толстую свечу, которую когда-то купила просто потому, что понравился запах — кедр и дым. Он вынес стейки, пахнущие углём и розмарином, и бокал вина для меня, себе — тёмное пиво.— Цивилизованно, — оценил он обстановку, усаживаясь напротив.— Выходной же, — улыбнулась я.

Мы ели медленно, разговаривали о пустяках. Он рассказывал забавный случай из юношеской команды, я — о том, как Элиза в школе пыталась подражать моему почерку. Смеялись. Просто смеялись. Без подтекста, без напряжения. Вино согревало изнутри, свеча отбрасывала тёплые тени на его лицо, делая его моложе и мягче.

Когда тарелки опустели, а свеча догорела почти до половины, он встал, протянул мне руку.— А теперь — десерт.

Он повёл меня не в спальню, а обратно на кухню. Достал ту самую коробочку. В ней оказалась маленькая, изящная колонка Bluetooth.— Чтобы не было фонового шума, — пояснил он, подключая её к своему телефону. — Только то, что нужно.

Он включил музыку. Не хоккейные гимны, не тяжёлый бит. Что-то джазовое, томное, с хриплым саксофоном и неспешным фортепиано. Звук был тихим, интимным, заполняющим только пространство между нами. Он снова взял меня за руку и медленно, в такт музыке, повёл в медленном, плавном танце посреди нашей же кухни. Его движения были неуклюжими, лишёнными грации танцора, но в них была такая твёрдая, уверенная нежность, что у меня перехватило дыхание. Он не говорил ничего. Просто водил ладонью по моей спине, а я прижималась щекой к его груди, слушая стук его сердца под тканью футболки.

Потом музыка сменилась на что-то ещё более медленное, и его губы нашли мою шею. Не страстно, а исследующее, как будто заново открывая знакомую карту. Его руки скользнули под мою футболку, ладони были тёплыми и шершавыми на коже. И в этот раз не было спешки, не было яростного взятия крепости, как бывало после триумфов. Было освоение территории. Медленное, внимательное, дотошное.

Он повернул меня к столешнице, его ладони легли на мои бёдра, пальцы вжались в кожу, оставляя следы влажности от только что вымытых рук. Его тело, тёплое и плотное, прижалось к моей спине от плеч до самых икр, и я почувствовала его возбуждение сквозь тонкую ткань его штанов. Он наклонился, и его губы коснулись того места, где шея переходит в плечо — не поцелуй, а медленное, влажное прикосновение, за которым последовал горячий выдох.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он прямо в ухо, и его голос, низкий и густой, заставил мурашки пробежать по коже. — От музыки? Или от меня?

Я не могла ответить. Его руки снова начали медленно двигаться вверх по моим бокам, поднимая края моей футболки. Большие пальцы провели по нижним рёбрам, и я ахнула. Он замер на секунду, прислушиваясь, потом продолжил, снимая ткань с меня одним плавным движением. Прохладный воздух кухни коснулся обнажённой кожи, но тут же его тело прижалось ко мне снова, согревая.

Одна его рука осталась на моём животе, ладонь лежала плоско и твёрдо, словно измеряя глубину моего дыхания. Другая медленно скользнула вперёд, к пряжке моих джинсов. Звук расстёгивающегося замка прозвучал оглушительно громко в тишине, нарушаемой только хриплым саксофоном. Он не спешил. Стягивал джинсы с меня долго, почти церемонно, помогая мне шагнуть из них, и они с мягким стуком упали на пол.

Его пальцы провели по коже под резинкой моих трусиков, и я невольно выгнулась назад, прижимаясь к нему ещё сильнее. Он ответил тихим, одобрительным звуком где-то у меня в волосах. Пальцы зацепили ткань и потянули вниз. И вот я стою перед ним, прислонившись к холодному камню, полностью обнажённая, а он всё ещё одет. Это неравенство, эта его власть были невероятно возбуждающими.

Его рука снова легла на мой живот, а затем поползла ниже, пальцы касались, не спеша, изучающе. Он нашёл чувствительный узелок и коснулся его сначала едва, просто подушечкой пальца, заставляя меня вздрогнуть всем телом. Потом — сильнее, увереннее, выписывая медленные, целенаправленные круги. Вторая его рука поднялась к моей груди, ладонь накрыла её целиком, большой палец принялся тереть уже твёрдый сосок.

— Тим... — вырвалось у меня, больше стон, чем имя.

— Я здесь, — прошептал он в ответ, и его палец внутри меня стал двигаться глубже, но всё так же неспешно, в такт музыке. Он знал моё тело как свои пять пальцев, знал каждый отклик, и сейчас он не торопился, растягивая момент, доводя до края и снова отступая. Я хваталась за холодный камень столешницы, суставы побелели от напряжения. Мир сузился до его рук, его дыхания в моём ухе и этого неспешного, изощрённого движения его пальцев.

И тогда он отстранился. Я услышала звук расстёгивающегося ремня, падение его штанов на пол. И снова прижался, но теперь уже кожей к коже. Его возбуждение твёрдым, горячим стержнем упёрлось мне в ягодицы. Он провёл им между моих ног, смазав себя моей же влагой, и этот медленный, скользящий контакт заставил меня застонать.

— Скажи, что хочешь, — потребовал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучал лёгкий, едва уловимый налёт хрипоты, срывающий его обычное самообладание.

— Тебя, — выдохнула я. — Внутри. Сейчас.

Он не заставил себя ждать. Одной рукой он отвёл мою ногу немного в сторону, встал пошире для устойчивости, и вошёл. Не резко, но твёрдо и глубоко, одним непрерывным движением, заполнив меня до предела. Мы оба замерли на секунду, привыкая к ощущению. Потом он начал двигаться.