Запрещённый приём

Глава 39. Тим

Глава 39. Тим

Выезд — это работа. Чистая, концентрированная, без бытовых помех. Подъём, завтрак, выезд на лёд, матч, разбор, сон. Ритм, как пульс. В нём есть своя, спартанская красота. Но в этот раз в ритм вкралась новая нота. Тихая, но настойчивая, как биение собственного сердца в тишине отельного номера.

Вечерние звонки. Они стали ритуалом, более важным, чем любой предматчевый. Не потому что я не мог без них — мог. А потому что они былистыковкой миров. Моим мостиком из вселенной льда, боли и адреналина в её вселенную творчества, звука и… ожидания.

Первый звонок, после победы в первом матче. Я вышел в коридор, подальше от гвалта раздевалки.— Привет. Всё в порядке? — её голос в трубке был немного натянутым.— В порядке. Выиграли. Ты как?— Я… посмотрела трансляцию. Ты там… очень жёстко в третьем периоде у борта.Я усмехнулся. Она уже разбиралась в хоккее. Видела не просто игру, а детали.— Работа такая. Не переживай.— Я не переживаю. Я… горжусь. И немного боюсь.Её честность обезоруживала. Она не притворялась бесстрашной. Она принимала мой мир со всеми его рисками и просто говорила об этом.— Не бойся. Я всегда встаю.— Знаю, — она выдохнула. Потом, уже другим тоном: — Мэри сегодня пытала меня пируэтами до седьмого пота. Говорит, по тебе скучает мой внутренний перфекционист.

Мы говорили недолго. О её репетициях, о моих ощущениях на льду, о простых вещах. Но в этих разговорах не было пустоты. Каждое слово было кирпичиком в стену общего понимания. Я рассказывал не для того, чтобы похвастать или пожаловаться. Я докладывал. Сообщал о состоянии «проекта» под названием «Тим на выезде». А она — о состоянии проекта «Ана в работе». Мы сверяли часы. И после такого разговора даже тысяча километров не чувствовались непреодолимыми.

Третий звонок был после матча, где Дин чуть не травмировался. Я позвонил позже обычного, уже лёжа в кровати, глядя в потолок.— Всё хорошо? — её вопрос прозвучал сразу, без приветствий. Она знала расписание игр, видимо, смотрела.— С командой — да. Дин подвернул ногу, но обошлось. Мелочь.— А с тобой? — не отпускала она.— Со мной всё хорошо.— Тим, — в её голосе появилась та самая мягкая, но неумолимая настойчивость, с которой она могла часами выводить одну линию в эскизе. — С тобой-то всё в порядке? После той драки у ворот в первом периоде?

Я замолчал. Я и сам забыл про тот эпизод — рядовой силовой, один из десятка за игру. А она запомнила. И её беспокоило не вообще, а конкретно.— Да, — наконец сказал я, и голос сам по себе стал тише. — Просто удар. Ничего серьёзного.— Хорошо, — она будто сама сняла с себя напряжение. — Просто… когда я вижу эти удары, я понимаю, что значит твоя работа. По-настоящему. И мне от этого… не по себе. Но я горжусь ещё больше.

В этот момент что-то ёкнуло внутри. Не боль. Что-то тёплое и тяжёлое. Она не просила меня быть осторожнее. Она принимала. Принимала цену моей работы. И в этом принятии было столько силы, что хотелось тут же сесть на первый самолёт и просто обнять её.

Последний звонок, после поражения. Я звонил, уже сидя в автобусе, в темноте. Вокруг хрипели, матерились, кто-то спал. Я уткнулся лбом в прохладное стекло.— Мы проиграли, — сказал я первым, без предисловий.— Я видела, — её голос был спокойным. — Глупая шайба.— Да. Глупая.— Устал?— Да.— Дин как? Нога?— Ноет, но держится. Дерзит, как обычно. Значит, всё в порядке.Она тихо рассмеялась, и этот звук в трубке был похож на глоток тёплой воды.— Возвращайтесь домой, — сказала она просто. — Я соскучилась.

Всего три слова. «Я соскучилась». Они сняли всю горечь поражения, всю усталость выезда. Потому что они означали: есть место, куда это всё можно привезти. И там это примут, не осудят, дадут отдышаться. Там есть точка отсчёта, которая важнее любых очков в таблице.

— Завтра утром буду, — сказал я, и в голосе прорвалась та самая неуловимая нежность, которую я никогда не пускал на лёд и редко — в обычную жизнь. — Жди.— Всегда.

Автобус мчался по ночному шоссе. А я уже мысленно был не в нём. Я был в нашей квартире. Чувствовал запах её духов, смешанный с запахом моих старых книг.

Самолёт приземлился под утро, когда город ещё только просыпался в предрассветной сизой дымке. Усталость за семь дней въелась в кости глубже, чем обычно. Но под ней, как тлеющие угли под пеплом, горело одно слово:домой. Не к стенам и мебели. К ней.

Мы разъехались из аэропорта на такси. Дин, мрачный и молчаливый, кивнул мне на прощание и уехал в свою пустую крепость из стекла и бетона. Я же ехал сквозь пустеющие улицы с каким-то почти детским нетерпением, впервые за долгое время не думая ни о тактике, ни об ошибках прошлого матча, ни о графике на неделю.

Ключ повернулся в замке почти бесшумно. В прихожей пахло кофе и… свежей выпечкой? Я скинул сумку, разулся и шагнул в полумрак квартиры. В гостиной горел только свет маленькой лампы на моём рабочем столе. И под её светом, свернувшись калачиком в моём кресле, спала она. На коленях у неё лежал раскрытый скетчбук, в руке зажат карандаш. На столе стояла кружка с остывшим чаем и тарелка с какими-то тёмными, неровными печеньками. Видимо, её попытка «встретить с угощением».

Я остановился в дверном проёме, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Она спала так беззащитно и глубоко, будто ждала всю неделю именно этого момента — когда можно будет наконец расслабиться и уснуть, потому что охрана на посту. Щека прилипла к странице блокнота, на которой был набросан… мой профиль в шлеме. Не героический, а усталый, с прищуренными от напряжения глазами. Она рисовала меня по памяти с трансляции.

Осторожно, как сапёр, я подошёл, вынул карандаш из её расслабленных пальцев, отложил скетчбук. Потом наклонился и, подсунув одну руку под колени, а другую под спину, поднял её на руки. Она весила ничего. Вскрикнула тихо, сонно, открыла мутные от сна глаза.— Тим?.. — прошептала она, и её руки автоматически обвили мою шею.— Я, — так же тихо ответил я, неся её в спальню. — Спи.— Ты приехал… — она уткнулась носом мне в шею, и её дыхание снова стало ровным и глубоким ещё до того, как я уложил её под одеяло.

Я разулся, скинул куртку и лёг рядом, просто обняв её за талию и притянув к себе спиной к груди. Её тело полностью расслабилось, растворившись в моём. Запах дорожной пыли, самолётного воздуха и усталости смешался с её тёплым, знакомым запахом сна. И в этот миг все семь дней разъездов, все победы и одно поражение, вся накопленная усталость — всё это отступило, растаяло в этом простом, абсолютном ощущении:правильное место.