Страница 57 из 179
Я пела о чём-то светлом и летящем, но делала это с такой фундаментальной, незыблемой уверенностью, будто за моими плечами стояла целая армия. И она стояла. В лице одного человека в форме с номером 69. Этого было более чем достаточно.
Когда последняя нота смолкла, и гром арены обрушился на меня, я не опустила головы. Я сделала лёгкий, почти невесомый поклон в сторону нашей скамейки. Не залу. Им. Ему. Спасибо за прикрытие. Задание выполнено.
Возвращаясь за борт, я поймала его взгляд. Он не аплодировал. Он кивнул. Коротко, по-деловому. Как начальник, принимающий рапорт. «Принято. Хорошая работа». И в его глазах горела та же тихая, всепоглощающая гордость, что была после нашей ночи. Только теперь она была публичной. И от этого становилось тепло даже в ледяном сквозняке от туннеля.
Тим
Я смотрел, как она уходит со льда, прямая, с высоко поднятой головой. Вся её стать, каждый жест кричали об одном: «Я здесь. Я своя. И я сильна». Она не просто спела. Она держала фронт. Мой левый фланг был в полной безопасности.
Ко мне подсел Дин, только что сошедший после смены. Он хрипло дышал, вытирая лицо.
— Ну что, командир, — просипел он, кивая в сторону скрывшейся в туннеле Аны. — Твой талисман сегодня не просто поёт. Он... командует парадом.
— Она, — поправил я его автоматически, не отрывая взгляда от пустого теперь льда. — И да. Командует. Как и положено.
Дин хмыкнул, но в его хмыканье слышалось одобрение.
— Ладно. С таким прикрытием с фланга можно и горы свернуть. Готовься, сейчас тебе их здоровенный братва пойдёт отыгрываться. За твой силовой и за её выход.
— Пусть идут, — сказал я спокойно, опуская забрало. Сердце билось ровным, мощным ритмом. Не адреналин. Уверенность. — Мы готовы.
Дин не ошибся. Следующий состав соперника вышел на лёд с налитыми кровью глазами. Их главный громила, Брендон Шоу, метнул на меня взгляд, полный немого обещания. Они были унижены дважды: моим силовым приёмом, выставившим их звезду на посмешище, и выступлением Аны, которое прозвучало как триумфальный гимн прямо после их позора. Им нужна была кровь. Моя.
Отлично. Я как раз был в настроении.
Когда шайба в очередной раз застряла в углу за нашими воротами, и туда ринулась вся их мощь, я знал, что будет. Брендон пошёл не на шайбу. Он пошёл на меня. Двести двадцать фунтов чистых мышц и злобы, летящие на скорости.
Я не стал уворачиваться. Я развернулся к нему грудью, приняв вес всего тела на щитки, и в тот же миг, используя его же импульс, провернулся и всадил локоть ему под доспехи, в мягкие ткани на талии. Жёстко. По-грязному. Так, как учат в подворотнях, а не в хоккейных школах. Он ахнул, потерял равновесие, и я, не отпуская, толкнул его лицом в борт. Не со всей силы. Достаточно.
Судья свистит. Малый штраф. Две минуты. Брендон, багровый от ярости, что-то орёт мне вслед. Я молча плыву к скамейке штрафников. На трибунах рев. Мои, наши, кричат одобрение. Его свистят и показывают кулаки. Мне плевать. Я снял шлем, вытер лицо и посмотрел на табло. Наши ведут. И главное — его глаза, полые от злости, больше не ищут меня. Они ищут шайбу. Миссия выполнена. Угроза нейтрализована. Он теперь будет играть, а не мстить.
Из туннеля вышла она. Ана. Не в своей гримёрке, а здесь, в пекле. Она подошла к стеклу рядом со скамейкой штрафников. Её лицо было бледным, но спокойным. Она увидела тот эпизод. И теперь смотрела на меня не с ужасом. С пониманием. Она видела не драку. Видела работу. Мою работу.
Я поднял руку и постучал костяшками пальцев по стеклу с её стороны. Один раз. Коротко. «Всё в порядке».
Она положила свою ладонь на стекло напротив, на секунду закрыв глаза и кивнув. «Знаю». Потом развернулась и ушла, не дожидаясь конца моего штрафа. Ей тоже была нужна тишина после увиденного. Но она пришла. Увидела. И приняла. Это было важнее любой поддержки трибун.
Победа. Раздевалка гудит, как улей. Все кричат, хлопают друг друга по спинам. Пахнет победой — потом, льдом и чем-то горьковато-сладким. Я быстрее всех принял душ и оделся. Меня не тянет к общему столу с пивом. Меня тянет туда, где тихо.
Я нахожу её в том же пустом коридоре у служебного выхода, где мы разговаривали с Дином после её первого триумфа. Она сидит на ящике с запасными лампами для софитов, уткнувшись лбом в колени.
Я сажусь рядом, не касаясь её. Жду.
— Это всегда так... жёстко? — наконец спрашивает она, не поднимая головы. Её голос приглушён.
— Не всегда. Но часто.
— И ты... ты всегда так делаешь? Этот... локоть?
— Когда нужно. Чтобы защитить своих. Чтобы прекратить беспредел, пока он не начался.э
Она поднимает лицо. На нём нет слёз. Есть глубокая, взрослая усталость от познания.
— Я сегодня поняла, — говорит она тихо. — Ты на льду — это продолжение тебя. Того, который читает контракты и привозит пиццу. Ты не становишься другим. Ты просто применяешь свои навыки там, где они нужны. Жёстко.
— Да, — соглашаюсь я просто. — Это моя работа. Быть щитом. В любой форме.
— И я теперь за этим щитом.
— Всегда.
Она вздыхает, и кажется, с этим вздохом из неё выходит последнее напряжение дня. Она поворачивается ко мне и кладёт голову мне на плечо.
— Я горжусь тобой, — шепчет она в ткань моей футболки.
Эти слова бьют сильнее, чем любой удар Брендона Шоу. Они попадают прямо в душу.
— Я тоже тобой, — отвечаю я, целуя её в макушку. — Ты сегодня была... непобедима.
— Потому что знала, что ты рядом.
Мы сидим так в тишине, пока из раздевалки не доносится нарастающий гомон — ребята начинают расходиться. Пора.
Я встаю, протягиваю ей руку. Она вкладывает свою.
— Домой? — спрашиваю я.
— Домой, — кивает она. — Но сначала...
— Сначала?
Она встаёт на цыпочки и целует меня. Нежно, но с той самой новой, обретённой сегодня силой. В этом поцелуе — принятие всей меня. И защитника на льду, и мужчины рядом.
— Сначала — четвёртый пункт. Здесь. Прямо сейчас.
И я целую её в ответ, в этом пустом, пахнущем бетоном и льдом коридоре, и понимаю, что сегодня мы выиграли не просто хоккейный матч. Мы прошли первое боевое крещение. Как команда. И вышли из него не просто целыми. Мы вышли сильнее.