Запрещённый приём

Он ничего не сказал. Просто подошёл, обнял одной сильной рукой за плечи, притянул к себе и наклонился, чтобы губы коснулись моей макушки. Это был не поцелуй. Это была отметка. «Свой. Цел. Молодец».— Выдохни уже окончательно, — прошептал он мне в волосы. — Всё позади. До следующего раза.— А ужин? — спросила я, уткнувшись носом в его тёплую, сухую майку.— Дома. Я уже заказал.— И четвёртый пункт? — прошептала я, и почувствовала, как его грудь вздрогнула от беззвучного смеха.— Пожизненно, — так же тихо ответил он. — И без обсуждения.

И в этом, в этой простой, бытовой договорённости об ужине, в его твёрдом «пожизненно» была вся моя новая, ещё неустойчивая, но уже нерушимая реальность. Я не победила страх. Я просто научилась идти с ним рядом, держа за руку того, кто знает путь лучше. И этого оказалось достаточно, чтобы сегодня, под рёв пятнадцати тысяч человек, спеть так, будто пою только для одного.

Машина Тима пахла теперь не только кофе и кедром, но и едва уловимыми нотами моего парфюма, зацепившимися за обивку. Это смешение запахов казалось мне самым точным отражением происходящего: наши миры постепенно, но неотвратимо проникали друг в друга.

В его квартире пахло совсем иначе, чем я ожидала. Не супом, а расплавленным сыром, томатной пастой и чем-то пряным. На кухонном острове красовались две открытые картонные коробки: в одной — огромная пицца «Пепперони» с хрустящей, загибающейся корочкой, в другой — «Маргарита». Рядом стояла бутылка колы со льдом и два простых стеклянных стакана.— Разгрузка после нервов, — пояснил Тим, скидывая куртку. — Углеводы, жиры, сахар. Лучшее топливо для мозга, который сегодня пахал на тебя. Никакой полезной еды.

Он был прав. Мысль о лёгком супе сейчас вызывала тоску. А вид этой сочной, пахнущей орегано пиццы заставил желудок радостно сжаться. Мы сели прямо у острова, на высокие барные стулья. Он отломил кусок «Пепперони» и протянул мне на ладони, как будто это был не кусок пиццы, а что-то важное. Я взяла, и наши пальцы соприкоснулись. От его кожи пахло мылом и чем-то металлическим — может, от клюшки, может, от арены.

Мы ели жадно, без церемоний. Он пил колу прямо из бутылки, потом передал мне. Лёд звенел, шипящие пузырьки щипали язык. Это было не изысканно. Это было потрясающе честно и просто. Как будто мы сбросили все маски — артистки, хоккеиста, взрослых людей — и стали просто парнем и девушкой, которые дико голодны после трудного дня.

— Мэри оставила записку, — проговорила я, облизывая пальцы от томатного соуса. — Пишет, «технично — это скучно». Грозит добавить дерзости.

Тим откусил огромный кусок пиццы, и крошки сыра упали на тарелку.— Это хороший знак. Значит, видит потенциал. Если бы не видела, просто молчала бы. — Он отпил колы, поставил бутылку с глухим стуком. — Ты сегодня была... точной. Как швейцарские часы. Это важнее любой дерзости на старте.

Он взял мою руку, лежавшую на холодной столешнице. Его пальцы были слегка липкими от соуса, но я не отдернула ладонь. Он большим пальцем стал водить по моему запястью, по тонкой коже, где бился пульс.— Мне помог совет Дина. Про точку в трибунах.Пальцы Тима на секунду замерли. Потом продолжили своё медленное движение.— Да, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть глубже. — Дин в этом понимает. У него глаз-алмаз. На всё, что связано с целью. — Он поднял на меня взгляд. В его тёмных глазах отражалась я — растрёпанная, со следами пиццы в уголке рта, счастливая. — Он с тобой после говорил?— Да. Сказал «неплохо» и «врывайся».На лице Тима мелькнуло что-то вроде лёгкой, почти невидимой ухмылки — не ревности, а скорее странной гордости, будто факт того, что его партнёр и его девушка нашли общий профессиональный язык, только укреплял его собственную позицию.— Значит, принял в цех. Ценю его за это. — Он отпил из бутылки и протянул её мне. — Но четвёртый пункт всё равно мой.

После еды он не стал мыть посуду. Просто сгрёб остатки пиццы в одну коробку, бросил пустую бутылку в мусорку и вытер руки бумажным полотенцем.— Всё. Сеанс полезной пищи закончен. Теперь — полное безделье.

Он подошёл ко мне, все ещё сидевшей на барном стуле. Его руки упёрлись в столешницу по обе стороны от меня, загородив выход. От него пахло колой, перцем и им. Он наклонился ближе, и его нос слегка коснулся моей шеи, чуть ниже уха.— Ты вся пропахла ареной, знаешь? Льдом, порохом от хлопушек, адреналином, — прошептал он, и его губы скользнули по моей коже. Не поцелуй. Обозначение территории. — Мне нравится.

Я задрожала, но не от страха. От предвкушения. Мои руки сами поднялись и вцепились в его футболку, втягивая запах.— А ты пахнешь пиццей и победой.— Комплимент? — он усмехнулся прямо мне в ухо.— Констатация факта.

Он выпрямился, взял меня за талию и буквально снял со стула. Мои ноги, уставшие и ноющие после льда, подкосились, но он подхватил меня на руки, как перышко, и понёс в гостиную. Он не был нежен в этот момент. Он был решителен. Целенаправлен.

Мы рухнули на большой диван, и он оказался сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на меня всей массой. Его тело было тёплой, твёрдой громадой, отсекающей весь остальной мир. В комнате горел только свет от кухни, и его лицо было в полумраке, только глаза ловили отблески.

— Сегодня был хороший день, — сказал он тихо, его голос был низким, бархатным от усталости и чего-то ещё. — Ты была прекрасна. Я гордился. Так, что рёбра ломило.— Я просто делала свою работу, — прошептала я, проводя пальцами по его щеке, по ссадине, которую он получил ещё на последней тренировке.— Не «просто». — Он поймал мою руку и прижал её к своему сердцу. Оно билось сильно и ровно. — Ты делала нашу работу. Вместе. Как команда.

И тогда он поцеловал меня. Это не был нежный поцелуй у машины. И не благодарный после ужина. Этот поцелуй былголодным . Таким же пряным, острым и насыщенным, как та пицца. В нём была вся накопившаяся за день напряжённость, всё облегчение, вся гордость и дикое, животное желание. Его язык требовал ответа, и я отдала его, вцепившись пальцами ему в волосы, притягивая его ещё ближе.

Он отпускал мои губы, чтобы целовать шею, ключицы, место, где бьётся пульс, и каждый раз возвращался ко рту, будто не мог насытиться. Его руки, большие и грубоватые, скользили под моей футболкой, ладонями обжигая кожу на спине, на боках. В его прикосновениях не было неуверенности. Была та же уверенность, с которой он вёл переговоры по контракту или выигрывал силовой приём. Он знал, чего хотел. И я, к своему удивлению, знала, что хочу того же.