Запрещённый приём

Глава 24. Дин

Глава 24. Дин

Я пришёл на арену рано. До проб ещё час. Знакомый охранник молча кивнул, пропуская меня через служебный вход. Я поднялся на самый верхний ярус, в сектор, который всегда пустует на утренних тренировках, и сел в темноте, в кресле с разорванной обивкой. Отсюда всё было как на ладони, но меня никто не видел. Идеальная позиция для наблюдения.

Она вошла с Тимом. Маленькая, в тёмной одежде, казалась ещё меньше на фоне гигантского туннеля. Я видел, как она нервно теребила край свитера. Видел, как Тим что-то говорил ей, низко склонившись. Его поза была защитной, ободряющей. Он был её якорем. Меня это почему-то не бесило. Это было... правильно.

А потом она вышла на свет. И запела.

Первые звуки были робкими, они терялись в пространстве. Но потом что-то щёлкнуло. Она выпрямилась. Голос окреп, приобрёл ту самую стальную, проникающую ясность, что зацепила меня тогда на парковке. Песня была о падении и подъёме. О силе, которая рождается на дне. Она пела не для толпы. Она пела в пустоту, и пустота отвечала ей многоголосым эхом, превращая одинокий голос в хор призраков.

Я слушал, не двигаясь. В горле встал ком. Она пела про меня. Не буквально, конечно. Но каждая строчка о том, чтобы подняться после сокрушительного удара, о том, чтобы продолжать бой, даже когда внутри всё опустошено — это была моя история. И она выдыхала её в холодный воздух арены, давая ей форму и звук. Делая её не просто моей личной болью, а чем-то... универсальным. Сильным.

Когда последнее эхо растаяло, я ещё долго сидел в темноте, чувствуя странную, щемящую пустоту. Но не ту, что была после ухода Джулии. Другу. Как будто из раны вынули осколок. Стало и больнее, и легче.

Я ушёл, пока они не поднялись. Мне не нужно было с ними говорить. Увиденного было достаточно.

Вечером я позвонил Бушу. Нашему вратарю, вечному цинику с глазами, видевшими слишком много шайб в своих воротах.— Выпьешь? — спросил я без предисловий.— Уже пью, — раздался в трубке его хриплый бас. — Присоединяйся. «У Гавроша».

«У Гавроша» был не гламурным заведением, а подвальным баром с липкими столами и вечно недовольным барменом. Здесь нас не узнавали и не донимали. Буш уже сидел в углу, перед ним стоял стакан с чем-то янтарным.— Ну что, ледовый принц, что сломалось? — спросил он, отодвигая стул.— Всё в порядке, — я заказал виски, такой же, как у него. — Просто... шум в голове.— Ага, — флегматично протянул Буш. — Знакомо. После десятка лет в створке этот шум становится постоянным фоном. Заглушить бы его.

Мы выпили первый стакан молча. Жидкий огонь растекся по груди, но внутреннего холода не растопил.— Я сегодня на пробе был, — сказал я неожиданно для себя. — У новой певицы. Которая будет перед матчем.Буш поднял бровь, но не удивился. Ничего не удивляло Буша.— И? Будет орать гимн как все?— Нет. Она поёт... по-другому. Тише. Но так, что слышно до костей.— Хм, — он отхлебнул виски. — Может, и правильно. Надоели уже эти клоуны с огнями и рёвом. Хочется иногда просто... настроиться. Перед тем как лезть в мясорубку.

Он понял. С первого раза. Потому что он тоже стоял на последнем рубеже, один на один со всей агрессией мира, и ему тоже нужна была не истеричная подзарядка, а жёсткая, холодная сосредоточенность.— Да, — просто согласился я. — Именно.— А она, эта певица, — Буш прищурился, — та самая, с которой Рид крутится?Я кивнул.— Ну что ж, — он налил себе ещё. — Рид парень не промах. Если он её выбрал, значит, в ней что-то есть. Кроме голоса.

Мы просидели ещё пару часов, говоря мало, в основном молча допивая свой виски. О проблемах мы не говорили. Мы их просто глушили. Тупым, проверенным способом. Но сегодня даже алкоголь не мог заглушить новый звук в голове — отголосок той песни. Он висел в сознании чистым, немым аккордом. Напоминая, что есть другая сила. Не та, что ломает, а та, что собирает. И, кажется, именно её я сейчас искал. Безуспешно пытаясь найти на дне стакана.

Я отвёл Буша до такси — он был на грани, но это было его обычное состояние. Сам сел за руль, понимая, что это не лучшая идея, но альтернатива — ехать в пустую квартиру — казалась хуже. Машина сама вынесла меня на набережную. Я припарковался и вышел.

Ночной ветер с реки был холодным и резким, он выстуживал пьяную духоту из головы. Я стоял у перил, глядя на чёрную, блестящую воду, в которой дробились отражения фонарей. Внутри, под слоем виски и усталости, продолжала звучать та мелодия. Не назойливо, а как тихий, навязчивый фон.

Она пела о том, чтобы быть чемпионом в своей войне. У меня была своя война. Не на льду — там я был генералом. Здесь, внутри. Война с тишиной, с ожиданиями, с призраком себя, каким я должен был быть. И сегодня, слушая её, я впервые подумал: а что, если проиграть в этой войне — это не конец? Что если это просто этап? Как в той песне. «I've been broken, beaten, battered... but I'm still here». Разбит, избит, потрёпан... но я всё ещё здесь.

Грузовик, проезжающий по мосту, оглушительно прогудел, нарушая ход мыслей. Я вздрогнул и провёл ладонью по лицу. Нужно было ехать. Завтра тренировка. Послезавтра — обычный день. А через две недели — матч, перед которым она выйдет на арену по-настоящему.

Я вернулся в машину, но перед тем как завести мотор, достал телефон. Не для того чтобы кому-то писать. Просто посмотрел на экран. Никаких сообщений от Джулии. Никаких от команды. Только время и дата. И в этой цифровой пустоте вдруг всплыла мысль: а напиши я ей сейчас. Просто: «Спасибо за песню». Что бы она ответила? Поблагодарила? Или удивилась бы, как я вообще об этом узнал?

Я сунул телефон обратно. Нет. Некоторые вещи лучше оставить в темноте верхнего яруса. Как тот призрачный зритель, которым я был сегодня. Быть свидетелем — уже достаточно. Быть частью чего-то — пока нет. У меня ещё не было для этого нужных слов. Только этот новый, непонятный шум в голове, состоящий из виски, эха её голоса и тяжёлого осознания, что все мои проблемы не решатся в баре. Их можно только заглушить на время. А потом они возвращаются, становясь только тише и упрямее. Возможно, как и её песня — она не решала ничего, но давала сил дойти до следующего раунда. И сегодня этого странным образом хватило. Чтобы доехать домой, раздеться и упасть в кровать, не глядя в потолок, а сразу проваливаясь в тяжёлый, безсновидный сон, где даже тишина звучала по-новому.