Запрещённый приём

Глава 96. Тим

Глава 96. Тим

Раздевалка «Дьяволов» после предсезонной тренировки — это территория чистого выживания. Воздух густой от пота, аэрозольной пены, ментоловой мази и историй. Кто-то кряхтя снимает щитки, кто-то пялится в телефон, кто-то с хрустом втирает лосьон в плечи. Фоном гремит какой-то рэп из портативной колонки.

Я ждал, пока затихнет самый громкий гам. Стоял у своего шкафчика, опираясь на клюшку, как на трость. Я не планировал этого. Но слова, горячие и тяжёлые, как расплавленный металл, подступали к горлу сами. Нельзя было их держать в себе. Потому что это была не только моя проблема. Это касалось нас всех. Касалось самой души этого места.

Я стукнул рукоятью клюшки по металлическому шкафчику. Глухой, резкий звук заставил всех вздрогнуть и обернуться.— Эй! На минуту тишины.

Музыку выключили. Уставились. Алекс Пресс, мой партнёр по звену, поднял бровь. Дин отложил телефон. Тренерский штаб уже разошёлся, мы были одни.

— У меня есть что сказать, — начал я, и голос прозвучал хриплее, чем я хотел. — Не по делу тренировки. По делу команды. Нашей команды.

Я обвёл взглядом знакомые лица. Ребята, с которыми я прожил сезоны побед и поражений.— Вчера уволили Ану. С предсезонных сборов. Контракт не продлят.

Тишина стала ещё гулче. Кто-то перестал перематывать бинты. Кто-то выпрямился.

— Да ну, серьёзно? — первым выругался Буш, наш голкипер. — За что? Она же гений!— Формально — «исключение конфликта интересов», — выпалил я, и эти корпоративные слова прозвучали здесь, среди запаха крови и пота, особенно похабно. — Неформально — потому что она со мной. Потому что новые шишки наверху боятся, что её присутствие создаёт «риски». Что она через меня что-то будет лоббировать. Что мы поругаемся, и это повлияет на мою игру. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Они вышвырнули лучшего артиста в лиге, потому что она... моя девушка.

Раздался вздох, ещё пара матерных восклицаний. Дин скрестил руки на груди. Его лицо, обычно непроницаемое, было хмурым.— Это грязно, — коротко бросил он.

— Это не просто грязно, — вступил Алекс. Он откинулся на спинку скамьи, его глаза, быстрые и умные, блестели. — Это тупо. Её шоу — это часть нашего дома. Часть нашего преимущества. Ты выходишь на лёд, а тебя встречает такой грохот и свет, что у соперника ещё до вбрасывания пульс зашкаливает. И они это... вырезали. Как аппендикс.

— Они вырезали часть семьи, — тихо, но чётко сказал Джейк, один из молодых защитников, которого Ана как-то выручила, помогла с билетами для младших братьев. — Она же для всех старалась. Не только для тебя, Тим. Для всех.

Именно это и било по больному. Ана никогда не была «девушкой Тима» здесь, на арене. Она была своей. Помогала, подбадривала, вникала в проблемы, от неё пахло не пафосом, а работой и энтузиазмом.

— Я не собираюсь устраивать бунт, — сказал я, глядя на Андерса. — Не собираюсь выходить с плакатом. Она сама запретила. Сказала, любая наша реакция — это козырь для них. Подтверждение, что они были правы, видя угрозу.

— Так что же? Молча смотреть? — проворчал кто-то с дальнего конца.

— Нет, — я покачал головой. — Не молчать. Просто... помнить. Они показали нам сегодня, как они на самом деле видят этот клуб. Не как семью. Не как команду. А как набор активов и потенциальных рисков. Ану они сочли риском. Кто следующий? — Я посмотрел на Нейта, нашего ветерана, у которого в этом году истекает контракт и который позволяет себе критиковать тренерские решения. На молодого талантливого парнишку, у которого вспыльчивый характер. — Они начали с неё. Потому что она была самым мягким и самым безоружным человеком. Но логика у них ясная: всё, что не вписывается в их стерильную картинку — лишнее.

В раздевалке повисло тяжёлое молчание. Все понимали. Это был не частный случай. Это был прецедент.

— Так что же делать-то? — спросил Нейт, разводя руками.— Делать то, что мы умеем, — сказал Дин. Он встал. — Играть. Выкладываться на сто двадцать. Но играть не для них. Не для этих новых лиц в корпоративной ложе. Играть для нас. Для наших семей. Для наших болельщиков. И... — он кивнул в мою сторону, — для Аны. Чтобы каждый её проект, каждое её шоу, что ещё висит на этих стенах и в программах, не пропало даром. Чтобы её дух здесь остался. Вопреки им.

— И ещё кое-что, — добавил я. — Когда вы увидите её — здесь, в городе, где угодно — не делайте грустные глаза. Не говорите «соболезную». Она этого не вынесет. Она не жертва. Она... она в разведку ушла. На новую территорию. А мы тут будем держать фронт.

По рядам прошёл одобрительный гул. Кивки. Это была не офицерская речь. Это было принятие факта. И сплочение вокруг него.

— Ладно, — вздохнул Алекс, поднимаясь. — Значит, будем играть так, чтобы эти корпоративные ублюдки поняли, что их самый большой риск — не девушка нашего нападающего. А то, что они обидели девушку нашего нападающего. И всю его команду заодно.

Раздевалка ожила. Но атмосфера в ней изменилась. Исчезла расслабленность конца тяжёлого дня. Появилось напряжение. Не нервозное, а боевое. Общая, неозвученная цель.

Я ловил взгляды — твёрдые, поддерживающие. Никто не сказал «тебе повезло с ней». Они сказали это без слов. Их солидарность была тихой, как стук сердца перед началом периода. Но от этого не менее настоящей.

Когда я вышел из раздевалки последним, гася свет, я понял, что сделал правильно. Не для того, чтобы найти союзников в борьбе — борьбы не будет. А для того, чтобы очертить границу. Чтобы все знали: то, что произошло, — это не «личные проблемы Тима». Это нападение на наше общее пространство. И ответ будет не в жалобах, а в нашей игре. В нашей сплочённости. В том, чтобы стать для Аны не причиной её проблем, а тем самым нерушимым тылом, о котором она говорила.

Я выключил свет. В темноте пустой раздевалки пахло будущими битвами. И впервые за сегодня я почувствовал не беспомощную ярость, а холодную, четкую решимость. Они открыли игру. Теперь наш ход.