Запрещённый приём

Глава 13. Дин

Глава 13. Дин

Самолёт приземлился с глухим стуком шасси. Возвращение после выездной серии всегда несёт особое чувство — не победы или поражения, а скорее возвращения в оболочку. В свою клетку. В свою реальность.

Такси довёзло меня до дома молча. Водитель, видимо, узнал, но ничего не сказал, лишь кивнул в зеркало. Я был благодарен за тишину.

Квартира встретила меня своим стерильным, выхолощенным холодом. Безупречный порядок, в котором каждая вещь кричала о своём одиночестве. Я скинул сумку у двери и прошёл прямиком в душ. Горячая вода смывала с кожи чужой пот, лёд, запах самолёта и общую, липкую усталость от постоянного напряжения. Но то, что было внутри, не смывалось.

Я вышел, завернувшись в банный халат, и уставился на телефон. Десятки уведомлений. От агента, от спонсора, от маркетологов клуба. И одно — от Джулии. Короткое:«Дома?»Не «как ты?», не «поздравляю с победой». Просто «дома?». Как проверка. Как напоминание, что у нас всё ещё есть общее пространство, даже если в нём нет ничего, кроме этих четырёх стен.

Я не ответил сразу. Сначала налил себе виски — один единственный бокал — и подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, не зависящей от моих побед или поражений. Я сделал глоток, чувствуя, как огонь растекается по груди, разбивая лёд внутри.

Потом взял телефон и набрал её номер. Она сняла трубку не сразу.— Привет, — сказал я. Мой голос прозвучал хрипло от усталости.— Ты дома, — констатировала она. В её голосе не было радости. Не было и злости. Была та же усталая отстранённость, что и у меня.— Да. Ты... где?— У себя.

Пауза. Обычно в этой паузе начиналась война. Обиды, претензии, невысказанные упрёки. Но сегодня, сквозь физическое и моральное истощение после выезда, у меня просто не было на это сил. И, кажется, у неё тоже.

— Слушай, Джул... — я начал, не зная, что скажу дальше.— Мне тоже надоело, — перебила она тихо. — Надоело это... всё. Ссориться из-за каждой мелочи. Ждать от тебя того, чего ты не можешь дать.

Её слова не были сдачей. Они были констатацией. Горькой, но честной.— Я знаю, — сказал я, и это была правда. Я не мог дать ей того «нормального» парня, которого она хотела. Того, кто радуется победам на публике, ходит на вечеринки и излучает беззаботное счастье. Я был сломанным механизмом, который работал только на льду и молчал вне его.— Так что нам делать? — спросила она. Вопрос висел в воздухе.

Я посмотрел на свой бокал, на огни города.— Не знаю. Но... давай хотя бы не будем делать друг другу ещё больнее. Просто... остановимся. Передохнём.

На другом конце провода повисла тишина. Потом она вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов. В нём была усталость от битвы, в которой не было победителей.— Ладно, — сказала она. — Передохнём. Я... заеду завтра забрать пару вещей.— Хорошо. Я буду.

Мы повесили трубки. Не было примирительных слов, обещаний. Было перемирие, основанное на взаимном истощении. На понимании, что продолжать воевать — значит уничтожить друг друга окончательно. Возможно, это и был наш единственный шанс — не на любовь, а на какое-то подобие мирного сосуществования. На бережное отдаление вместо болезненного разрыва.

Я допил виски. Тишина в квартире теперь не давила, а просто была. Как фон. Как данность.

В голове, как назойливая мушка, пролетела мысль: а что сейчас делает Тим? Пишет ли он той девушке? Готовится ли к открытию своего магазина? У него была своя, простая и понятная жизнь, в которой всё шло своим чередом.

А у меня был только этот хрупкий, хрустальный мир перемирия и холодная, пустая квартира, в которой даже эхо не задерживалось. Но сегодня и этого было достаточно. Достаточно, чтобы просто выдохнуть. И на время забыть о том, что где-то там есть девушка с русыми волосами, которая видела меня на дне, и которая теперь, возможно, слушает тихий голос моего партнёра по команде.

Утро на домашнем льду после выезда всегда особенное. Здесь свой запах, свой свет, свои шумы. Тренер гонял нас на выносливость, отрабатывали комбинации в большинстве. Тело работало на автомате, но мозг, очищенный перемирием с Джулией, был непривычно ясен.

Именно поэтому я заметил. Заметил Тима.

Он всегда был сосредоточен на тренировках. Но сегодня в его сосредоточенности была какая-то... лёгкость. Не расслабленность — нет, он выкладывался по полной. Но когда он, пыхтя, откатывал к борту после изматывающего упражнения и снимал шлем, на его молодом, вспотевшем лице мелькала не просто усталость. Мелькала улыбка. Не широкая, не для всех. Скорее, для себя. Быстрая, едва уловимая, как будто он вспоминал что-то приятное. Он тут же стирал её, окуная лицо в полотенце, но я успел поймать этот миг.

Потом, когда мы отрабатывали силовые единоборства у борта, и я врезался в него плечом, он не зарычал, не ответил жёстче. Он просто уверенно занял позицию, оттеснил меня и, отъезжая, кивнул с тем же странным, спокойным удовлетворением. Как будто его мысли были где-то далеко, и даже эта борьба была лишь частью какого-то большего, хорошего плана.Подозрение зашевелилось где-то в глубине, холодное и неприятное. Оно не было кричащим. Оно было тихим, как скрип льда под коньком перед трещиной.

Она. Девушка с русыми волосами. Тим сказал, что встречал её. Что говорил. Что она поёт. А теперь он улыбается себе в полотенце в перерыве между смертельными ускорениями.

Меня скрутило странное, беспредметное чувство. Не ревность. Скорее... обида на вторжение. Тот взгляд на парковке был моим провалом. Моей личной катастрофой. И теперь, выходило, эта катастрофа стала чьим-то... приятным воспоминанием? Источником лёгкой улыбки? Он разговаривал с ней. Возможно, смеялся. Слушал её песни. В то время как для меня она навсегда останется немым свидетелем краха.

Тренер дал свисток на сбор. Мы сгрудились в круг. Тим встал рядом, дыша ровно и глубоко. Я почувствовал, как он кивает на что-то, сказанное капитаном, и снова — этот едва уловимый, уверенный кивок человека, у которого всё под контролем. У которого есть и команда, и свой бизнес, и теперь, похоже, появилось что-то ещё. Что-то тихое и личное.

А у меня есть перемирие, больше похожее на капитуляцию, и пустая квартира.

Тренировка закончилась. В раздевалке поднялся гомон. Тим, уже переодевшись в обычную одежду — простую толстовку и рабочие штаны, — что-то оживлённо обсуждал с ребятами про поставки ткани для своего магазина. Он ловил мой взгляд, кивал, но в его глазах уже не было той настороженности, что была на выезде. Было спокойное принятие. Как будто наше ледовое перемирие он распространил и на жизнь.