Запрещённый приём

Тренер Брукс вызвал меня к себе первым делом. Разговор был коротким, как удар клюшкой.— Выдохся? Отдышался? — спросил он, не отрываясь от бумаг.— Да, тренер.— Хорошо. У нас игра с «Бурей» послезавтра. Ты на третьей линии. Докажи, что голова на месте. И что всё остальное, — он наконец поднял на меня ледяные глаза, — тоже на месте. У меня нет места для игроков, которых несёт по жизни, как щепку.— Понял, — ответил я, чувствуя, как закипаю внутри. Но кипение было холодным, сконцентрированным. Я приехал не оправдываться. Я приехал заявлять.

Раздевалка встретила меня привычным гулом. Блейз что-то горланил у своего шкафчика, Андерс тихо разговаривал с защитниками. И у своего шкафчика, не спеша затягивая коньки, сидел Дин. Он даже не повернул головы, когда я вошёл. Но я знал — он заметил.

Весь день я ловил себя на том, что ищу его взгляд. Не для конфронтации. Для... чего-то другого. То, что рассказала Ана, не укладывалось в голове. Дин Фрост. Первым на льду. Отправившийся с ней в больницу. Привезший ей чай. Этот образ не совпадал с тем ледяным циником, которого я знал пять лет.

Тренировка прошла в привычном режиме: пот, ругань, резкие пасы. Я выкладывался, стараясь влить всю накопившуюся за две недели ярость в точные, жёсткие действия. Дин был на противоположной стороне. Мы пересеклись у ворот во время упражнения на добивание. Его плечо на миг встретилось с моим, жестко, по-деловому. Никаких эмоций. Но когда мы разъехались, я поймал его быстрый, оценивающий взгляд. Он проверял. Проверял, не привёз ли я с собой тот сумбур, из-за которого меня и отправили.

После душа, когда раздевалка начала пустеть, я решился. Дин был один, медленно протирал лезвия коньков тряпкой. Я подошёл и остановился рядом, прислонившись к шкафчикам.

Он не обернулся, продолжил своё занятие.— Фрост.— Рид, — ответил он, не глядя.

Я сделал паузу, подбирая слова. «Спасибо» казалось слишком маленьким, слишком бытовым для того, что он сделал.— Ана рассказала, — начал я, глядя на его согнутую спину. — Про то, что было на льду. И после.Он лишь слегка кивнул, давая понять, что слышит.— Я... — голос мой слегка сорвался. Я сглотнул. — Я не знаю, что бы я делал, если бы... — Я не мог договорить. Сама мысль заканчивала эту фразу ледяным ужасом.Дин наконец положил тряпку, повернулся и прислонился к шкафчику спиной, скрестив руки. Его взгляд был привычно холодным, но без насмешки.— Ничего бы не делал. Потому что тебя там не было, — констатировал он. Голос был ровным, без упрёка. Просто факт. — А она нуждалась в немедленном вмешательстве. Её состояние было нестабильным. Шок, возможная внутренняя травма. Требовалась срочная транспортировка и диагностика.

Он говорил, как доклад о тактике противника. Сухо, по делу. И в этой сухости было какое-то странное облегчение.— Поэтому я принял решение, — закончил он. — Больше не о чем говорить.— Есть о чём, — я не отводил взгляда. — Ты мог просто отойти. Вызвать врачей. Не лезть. Но ты... ты поехал с ней.Он нахмурился, будто я заговорил на непонятном языке.— Это повышало вероятность корректной передачи информации врачам о характере травмы. Я был свидетелем, — отчеканил он. Но в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то — раздражение? — будто мои попытки найти подтекст досаждали ему.— И чай с пластырем? — тихо спросил я. — Это тоже часть «корректной передачи информации»?

Дин замер. Его лицо стало совсем непроницаемым. Он смотрел на меня так, будто я только что вскрыл какой-то секретный код.— Это была логичная мера для ускорения восстановления, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали нотки... защиты. — Она — часть системы. Её работоспособность важна для общего настроя. — Он оттолкнулся от шкафчика, явно давая понять, что разговор окончен. — Ты вернулся. Она восстанавливается. Система возвращается в рабочее состояние. Всё, что было — необходимые действия в рамках этой системы.

Он взял свою сумку и направился к выходу. Но на пороге обернулся.— И, Рид? — его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — В следующий раз, если у тебя в жизни будут «старые знакомые», решай вопросы с ними до того, как их тень упадёт на лёд. И на неё. Потому что система, — он сделал паузу, — наша система, не терпит лишнего шума. Мы и так достаточно уязвимы.

И он ушёл, оставив меня одного в почти пустой раздевалке под мерцающим светом флуоресцентных ламп.

Я стоял, и слова его эхом отдавались в тишине. «Наша система». Он не сказал «команда». Не сказал «клуб». Он сказал «система», включив в это понятие и себя, и меня, и её, и наше общее дело. И его помощь, его холодная, расчётливая забота — это была не человечность. Это была защита системы. Защита чего-то, что он считал своим. Чем-то, в чём Аня стала незаменимым элементом.

И в этом, как ни парадоксально, было больше надёжности, чем в любых горячих словах. Дин Фрост не умел лгать. Он действовал по логике. И его логика теперь диктовала защищать её. Потому что без неё система давала сбой.

Я выдохнул. Напряжение последних недель, та ярость и чувство вины, что грызли меня изнутри, начали понемногу отступать. Он не простил мне моей ошибки. Он просто констатировал факт и принял меры. И в этой безжалостной, прагматичной позиции была своя, железная справедливость.

Я вышел из раздевалки. Надо было домой. К ней. С новым, странным чувством. Теперь за её спиной стоял не только я. Стоял ледяной, безжалостный, но чертовски эффективный механизм по имени Дин Фрост. И почему-то это знание не вызывало ревности. Оно придавало уверенности. Мы были частью одной системы. И эту систему было не так-то просто сломать. Даже когда лёд трескался под ногами.