Запретный берег

День превратился в изощрённую пытку. Мы гуляли по узким улочкам, и каждый раз, когда проход сужался и нам приходилось прижиматься друг к другу, чтобы пропустить прохожих, моё тело реагировало раньше разума. Его запах кружил голову. Один раз, на мосту, порыв ветра растрепал мне волосы, и прядь упала на лицо. Рука Миши взметнулась, чтобы убрать её, но замерла в сантиметре от моей щеки. Он не коснулся. Просто смотрел на эту непослушную прядь, и в его глазах бушевала такая буря, что у меня перехватило дыхание. Этот несостоявшийся жест был интимнее любого поцелуя.

К вечеру напряжение стало почти физически ощутимым. Мы сидели в маленьком ресторанчике у канала, и искры между нами могли бы, казалось, поджечь воду. Разговор давно перестал быть светским. Мы говорили о книгах, о музыке, о страхах — и каждое слово было пропитано двойным дном. Его интеллектуальная близость, понимание моих мыслей с полуслова, оказалось самым мощным афродизиаком. Оказалось, что быть понятой — это куда более эротично, чем быть желанной.

- Знаешь, - произнёс он, когда официант унёс десерт, и мы остались одни в мерцающем свете свечей, - самое сложное в этой дистанции не то, что я не могу тебя коснуться. А то, что я начинаю понимать, насколько мало я знал о тебе раньше. И насколько много хочу узнать теперь.

Его голос стал ниже, хрипловатый. Он смотрел на меня так, словно видел не просто женщину за столом, а самую суть. И в этом взгляде уже не было раскаяния или просьбы. В нём было чистое, неразбавленное желание — не только тела, но и души. Желание, которое он больше не мог и не хотел скрывать, даже соблюдая мою просьбу.

Я почувствовала, как внутри меня плавится последний лёд. Моя «дистанция» была нужна, чтобы убедиться в серьёзности его намерений. Мне было мало того, что он приехал в другую страну за мной. Но сейчас, глядя в эти голубые, полные огня глаза, я поняла - он прошёл проверку. Не словами, не поступками, а самим этим мучительным, прекрасным напряжением, которое мы создали вдвоём. Он доказал, что способен чувствовать, а не просто брать или принимать. Что способен ждать.

И это знание было опаснее любого его прикосновения. Потому что теперь я хотела нарушить собственные правила не из слабости, а из осознанного, всепоглощающего выбора.

- Миша, - выдохнула я, и моё собственное имя в его устах вдруг показалось единственным правильным звуком во вселенной.

Он не двинулся с места. Просто ждал, предоставляя мне право сделать этот шаг. Или не сделать. Воздух между нами гудел от невысказанного, от страсти, которая переросла рамки простого влечения и стала чем-то большим, древним и неизбежным.

Накал достиг предела. И мы оба это знали. Вопрос был лишь в том, кто первый признает, что дистанция выполнила свою задачу и теперь мешает жить. И я знала, что этой ночью не смогу заснуть спокойно, зная, что он рядом.

На следующий день, в четвером, мы отправились исследовать прекрасный город дальше. Собор Святого Марка встретил нас величием, которое должно было бы настраивать на возвышенный лад, но наш квартет больше напоминал комедийный ансамбль, случайно забредший в декорации исторической драмы.

- Если я ещё раз услышу про «византийские мозаики», — прошептала Маша мне на ухо, пока Демис с вдохновением лектора-энтузиаста рассказывал о золотом фоне и символизме ангелов, - я начну молиться о ниспослании нам внезапной глухоты.

Я едва сдержала смех, прикрыв рот ладонью. Мой брат всегда очень увлекался историей городов, в которых находился. Видимо он тщательно изучил материал и решил поиграть в гида. Миша, стоявший рядом, тоже дрогнул уголками губ. Наши взгляды встретились, и в этом беззвучном обмене было больше понимания, чем в получасовой экскурсии. Он чуть заметно покачал головой, и я прочитала в его глазах: «Терпи».

Демис, к счастью, был настолько поглощён собственным красноречием, что не замечал наших переглядок. Маша же, напротив, всё замечала. Она то и дело бросала на нас с Мишей оценивающие взгляды, полные довольного любопытства, как кот, который точно знает, где спрятана сметана, но делает вид, что просто греется на солнышке.

На площади Святого Марка стало ещё веселее. Голуби, эти крылатые символы Венеции, оказались куда менее романтичными, чем в фильмах. Один особенно наглый экземпляр решил, что моя шляпка — идеальная посадочная площадка, и Демис, пытаясь меня защитить, совершил такой театральный жест, что распугал целую стаю и привлёк внимание туристов из трёх соседних кафе.

- Я спаситель! - гордо объявил он, отряхивая руки.

- Ты разрушитель тишины, - фыркнула Маша, поправляя ему воротник. - Но спасибо, что не дал своей сестре стать голубятней.

Миша рассмеялся - открыто, искренне, и этот смех, лёгкий и живой, ударил мне прямо в сердце. В нём не было ни напряжения прошлых дней, ни сдержанности. Просто радость. От того, что мы здесь. Что мы вместе. Что даже нелепые моменты становятся общими воспоминаниями.

И тогда это случилось.

Мы отошли чуть в сторону от основной толпы, пока Демис и Маша спорили о том, стоит ли кормить голубей или это вредно для архитектуры. Миша повернулся ко мне, и улыбка медленно сошла с его лица, уступив место чему-то более глубокому. Он шагнул ближе — не нарушая дистанцию, но сокращая её до того предела, когда воздух между нами начинает вибрировать.

Его рука поднялась и легла мне на талию. Не хватая, не притягивая. Просто… обозначая присутствие. Тепло его ладони сквозь ткань платья обожгло кожу. Я замерла, чувствуя, как дыхание сбивается. Он наклонился, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую ресницу, каждую искорку в глазах. Его взгляд скользнул по моим губам, и в этом движении была такая концентрированная, почти осязаемая жажда, что у меня закружилась голова.

Он хотел поцеловать меня. Это было написано в каждом изгибе его тела, в напряжении плеч, в том, как тихо, почти беззвучно, он выдохнул моё имя.

Но не стал.

Его рука на моей талии чуть сжалась и расслабилась. Он просто поднёс мою руку к своим губам и галантно поцеловал. Затем отпустил меня и отвёл взгляд, словно преодолевая невидимую стену, и сделал крошечный шаг назад. Возвращая дистанцию. Соблюдая мои границы. Даже сейчас. Даже когда оба мы стояли на краю этой пропасти.

- Александрина, - прошептал он, и в его голосе звучала такая смесь нежности и муки, что у меня защипало в груди.