Страница 20 из 32
Глава 11
Глава 11
Утро начинается с того, что я просыпаюсь одна и не сразу понимаю, почему это одновременно плохо и хорошо.
Сначала рука по привычке тянется вправо, туда, где обычно лежит Игорь.
Не потому что я хочу его обнять. Скорее проверить, на месте ли моя прежняя жизнь.
Но справа только прохладная простыня, подушка, которую я ночью сбила в ком, и слабое гудение кондиционера, снова перешедшего на свою любимую ноту «си».
Я смотрю в потолок.
– Ну, здравствуй, свобода, – говорю я на выдохе.
Свобода в ответ скрипит ставней.
Наверное, в фильмах после таких слов женщина встает, распахивает окна, впускает солнце, надевает белую рубашку на голое тело и начинает новую жизнь под красивую музыку.
Я встаю, наступаю на ремешок от сумки, чуть не падаю, ругаюсь шепотом и десять минут ищу вторую сандалию.
Новая жизнь, как выясняется, начинается с бардака.
Внизу на террасе уже завтракают. Виноградные листья отбрасывают пятнистую тень на столы, море где-то за домами светится так нагло, будто ему вообще все равно, кто с кем расстался.
Лика раскладывает ключи на стойке и одновременно разговаривает по телефону, с постояльцем и, кажется, с самой судьбой.
– Нет, заселение после двух, – говорит она в трубку. – Да, я понимаю, что вы уже приехали. Нет, номер не станет свободнее, если смотреть на часы с укором. Попробуйте пока позавтракать. Завтрак, в отличие от номера, уже готов.
Я сажусь за столик у края террасы.
Тамара Петровна, местный повар, возникает рядом почти мгновенно. У нее такое лицо, будто она видит меня насквозь.
– Каша, сырники, омлет? – спрашивает она громко.
– Кофе.
– Это не завтрак.
– Сегодня у меня концептуальный завтрак.
– Концептуально у нас только канализация шумит по ночам, – говорит Тамара Петровна. – А человеку с утра надо есть.
– Я теперь свободная женщина. Могу завтракать кофе.
Она смотрит на меня с жалостью, как на человека, который решил завести дома крокодила и уверен, что справится.
– Свободная женщина через час упадет лицом в песок. Ешь сырники.
Я хочу возразить, но она уже ставит передо мной тарелку. Сырники выглядят так убедительно, что спорить с ними невозможно.
Я ем один, второй, потом делаю вид, что третий оказался у меня во рту случайно.
За соседним столом сидят молодожены. Те самые, которые вчера спорили так громко, что, кажется, в соседнем районе кто-то поверил в институт брака заново.
Она кормит его кусочком персика. Он кусает персик и ее палец.
Она пищит. Я пью кофе и думаю, как меня эта идиллия раздражает.
– Доброе утро, – говорит Марк.
Он проходит мимо с ящиком инструментов в руке. На футболке у него пятно краски, волосы мокрые, лицо такое, будто утро с ним тоже не посоветовалось.
– Утро спорное, – отвечаю я.
– Это вы еще подвал не видели.
– Не соблазняйте.
Он почти улыбается, но вовремя передумывает.
– Кондиционер жив?
– После воспитательной беседы тапком – да.
– Тапок у нас универсальный. Им тут половина техники держится в тонусе.
Он уходит к лестнице, и она под ним скрипит значительно уважительнее, чем подо мной. Наверное, признает хозяина. Или боится ящика с инструментами.
После завтрака я решаю пойти к морю одна. Именно одна.
Не потому что так хочется, а потому что надо.
Беру только сумку, книгу, фотоаппарат и деньги. На выходе Лика поднимает глаза.
– Куда такая решительная?
– К морю.
– Одна?
– Представляешь.
– Осторожно, – говорит она серьезно. – Одиночество на пляже вызывает у женщин желание купить ненужную шляпу.
– Я сильная.
Через сорок минут я стою у палатки с шляпами и примеряю широкополую соломенную конструкцию с голубой лентой и надписью «Королева отпуска».
Игорь бы сказал: «Вера, ну это же несерьезно».
Он вообще очень любит слово «несерьезно».
Несерьезная помада. Несерьезная сумка. Несерьезный цвет платья.
Несерьезная мечта купить билет в один конец, если честно.
– Беру, – говорю я продавщице.
– Вам очень идет, – нахваливает она неправдоподобно.
– Вы обязаны так говорить.
– Не всем, – отвечает честно. – Вчера одна женщина примерила такую же, стала похожа на абажур с претензиями.
Я плачу и надеваю шляпу сразу. На пляже ветер пытается сорвать ее с меня через каждые три минуты, но я держусь.
Свобода, как выясняется, требует сильных рук.
Располагаюсь на лежаке одна. Открываю книгу. Читаю одну страницу четыре раза и не понимаю ни слова.
Вокруг люди живут обычной курортной жизнью: дети роют ямы, мужчины входят в воду с лицом мучеников, женщины мажут плечи кремом, чайки орут так, будто им не доплатили.
Я покупаю мороженое до обеда. Просто потому что могу.
Пломбир тает и стекает по пальцам, я облизываю его быстро, как в детстве, и вдруг почему-то хочется плакать.
Не красиво, не тихо, а глупо: с мороженым, шляпой «Королева отпуска» и липкими руками.
Свобода не расправляет за моей спиной крылья. Она садится рядом тяжелым синяком. Синеет, ноет и напоминает о себе при каждом движении.
Я достаю фотоаппарат.
Не знаю, зачем. Просто руки просят что-то делать, кроме как держать себя в куче.
Сначала снимаю море. Получается скучно.
Море как море, голубое, плоское, открытка для холодильника.
Потом поворачиваюсь к ступеням, ведущим с пляжа на набережную. Они мокрые, блестят на солнце, по краям облупилась белая краска, в трещинах застрял песок.
Кто-то оставил на второй ступеньке детскую резиновую уточку.
Я навожу фокус.
Щелчок.
И вдруг становится чуть легче.
Не сильно. Не так, чтобы музыка и белая рубашка.
Но как будто внутри кто-то открыл маленькую форточку.
Я иду по городу и снимаю не то, что положено.
Не панорамы, не сувенирные лавки, не вывески «Лучшие хачапури у моря», хотя эта фраза, конечно, требует отдельного расследования.
Я снимаю мокрый след от швабры у входа в аптеку. Старика, который несет арбуз под мышкой с таким достоинством, будто это королевская регалия.
Девочку в розовом купальнике и с надувным кругом в виде единорога; круг больше девочки, и он явно принимает основные решения в их паре.
Снимаю облупленную синюю дверь. Краска слезает лоскутами, под ней виден старый зеленый слой, а у ручки висит связка сушеной лаванды.