Страница 5 из 248
29/V с.г., при проверке одного из опытов над засекреченным объектом своих работ, был ранен с сотрясением мозга и доставлен на излечение в больницу им. Боткина (корпус 4) сын мой, один из ведущих инженеров Научно-Исследовательского Института № 3 Наркомата Оборонной Промышленности, Королев Сергей Павлович в возрасте 31 г.
Не закончив еще курса лечения, он 27/VI впервые зашел к администрации Института № 3 и в ту же ночь был арестован органами НКВД по ордеру № 129 от 27/VI с.г.
Мне неизвестны мотивы, послужившие причиной его ареста.
Зная, дорогой Иосиф Виссарионович, Ваше повседневное, исключительное внимание к авиации и отеческую заботу о ее „гордых соколах-летчиках“, твердо уверенная, что Вы следите за развитием у нас дела реактивного полета, решила я обратиться лично к Вам.
Первая тюремная фотография С. П. Королева. Бутырская тюрьма, 28 июня 1938 г.
Протокол первого допроса С. П. Королева. Бутырская тюрьма, 28 июня 1938 г.
Сын мой не только летчик, но и инженер-конструктор авиа- и ракетных аппаратов.
Вот уже третья пятидневка, как он арестован, и я невольно вспоминаю его трудовую жизнь. Лет с 15‐ти он уже начинает летать на планере, оканчивая среднюю школу, конструирует свой первый планер, одобренный специальной комиссией в Харькове, в 1931 г. на планере „Красная Звезда“ его конструкции делается первая „мертвая петля“, не знаю, первая ли она „мертвая петля“ в мире, но во всяком случае первая в СССР, потом — увлечение идеей реактивных полетов — маленький кружок энтузиастов, в нем участвует известный профессор Цандер, сын — во главе, активная, деловая связь с Циолковским, им удается получить какие-то крохи денег, организовать опытную мастерскую, сын, да, кажется, и все это ядро работают бесплатно, параллельно с основной службой. Сын не раз свою зарплату (жил он тогда у меня, только три последние года он живет со своей семьей отдельно) вкладывал временно туда, энтузиазм зажигал рабочих, проекты и опыты требуют времени — люди остаются на всю ночь, ночуют на столах.
Протокол первого допроса С. П. Королева (продолжение)
Дело ладится, есть достижения, кружок реорганизуется в ГИРД (группа изучения реактивного движения) — сын во главе.
Сколько достижений, сколько творческих фантазий, сколько малых горестей и больших радостей!
Попутно он летает, тренируется как летчик-испытатель, готовится. Жутко мне было, сознаюсь, а сын шутил: „Полетим еще с тобой на Луну!“
И вот в Московский ГИРД вливается Ленинградский и на базе Московского ГИРДа образуется РНИИ (Реактивный Научно-Исследовательский Институт), позже Институт № 3.
Протокол первого допроса С. П. Королева (окончание)
Директором становится Клейменов из Ленинграда, сын теперь помощник — технический руководитель. С этого времени начинается горестная полоса в работе сына и в моей памяти.
Директор поначалу, что называется, „мягко стелет“, но мало-помалу начинаются трения, и я слышу горькие сетования сына, что методы административного руководства вызывают явное недовольство сотрудников, падают темпы работы, планы уже не выполняются, падает прежний энтузиазм, против некоторых мероприятий сын вынужден категорически возражать и т. д. Последовало неожиданное для сына устранение его от должности технического директора — возвратясь из отпуска, прочел на стене приказ.
Казалось бы, естественно обидеться и уйти, но сын рассуждал, что дело дороже. Здесь все условия для работы, квалифицированный коллектив, оборудование — решил уйти целиком в творческую работу и остался в должности старшего инженера.
Конструкторская группа под его руководством скоро развернулась в обширный отдел и сын волей-неволей был поставлен во главе его.
Назначенный техническим директором ленинградец Лангемак держался корректно. Сын примирился, полагая, что Институту действительно нужен для дела военный специалист.
Однако этим не кончилось, как из рога изобилия посыпались неприятности, сегодня одно, завтра другое, доносы — то в ОГПУ, то по линии Наркомвоенмора.
Тяжела была обстановка! Сотрудникам сына, помнится, тоже доставалось. Люди стали разбегаться. Помню, сын старался сохранить кадры, уговаривал, убеждал остаться.
А сына все теснили, то сюда вызывают, то туда — по доносам или жалобам (не знаю, как назвать) директора Клейменова.
Но директору Клейменову не удалось „выжить“ сына. Дело дошло до Комиссии Советского Контроля. Здесь сын все высказал, что наболело. Помнится, Куйбышев лично решал это дело, советовал примерно так: директору — бережно относиться к молодым специалистам и создать им необходимые для работы условия, а сыну — сдерживать свой характер (в характере сына нет угодничества, и подчас он резок).
Сыну внешне работать как будто стало спокойнее. Клейменов дал сыну партийные рекомендации, сын принят был в ряды сочувствующих, вел кружки.
Но все же велась, по-видимому, какая-то тактика исподволь.
Когда был брошен намек на преступную связь с врагами народа, когда Клейменов забрал свою партийную рекомендацию, когда сын был исключен из сочувствующих — на что здесь была ставка? Общественность настораживается, обстановка сгущается. А между тем вскоре арестовывают самого Клейменова.
Но тень уже брошена! Разве сыну кто-либо в Институте даст теперь необходимые для работы партийные рекомендации? Конечно нет! Их надо искать на стороне.
Иосиф Виссарионович! У меня ведь никаких фактов в руках, мне ведь, слушая сетования сына, видя его расстроенным, взволнованным, в голову не приходило запоминать хотя бы имена кого-то в парткоме, кого-то на производственном совещании!
Чаще всего слышала фамилию инженера Костикова, у меня с ним ассоциируется недоразумение целых годов у сына.
Инженер этот появился как будто вскоре после организации РНИИ, точно не знаю.
Кажется, они не пришлись друг другу по душе. Сын считал его не особо сведущим в области их работы; годы производственной работы это как будто подтвердили. Тем не менее он продвигается по служебной лестнице.
Сын, прямой и резкий, никаких кривотолков, никаких передергиваний фактов и виляний не терпел, и когда все ежились и молчали, он выступал и защищал себя или другого, если считал его правым.