Страница 48 из 248
В первый же день, после ужина, все собрались на шестом этаже в одной из спален — «дубовом зале», задуманном в свое время как зал для приема гостей, а теперь вмещавшем двадцать четыре койки «врагов народа» и называвшемся по фамилии старосты этой группы «спальней Алимова» (отца поместили в спальню И. М. Склянского). В одном из углов зала, на кровати, поджав под себя ноги, восседал А. Н. Туполев. Для отца он был не только начальник, но еще и недавний руководитель его дипломного проекта в МВТУ. Кто мог предположить тогда, при каких обстоятельствах состоится их новая встреча! Андрей Николаевич был явно рад тому, что его воспитанник жив. Бывший узник спецтюрьмы С. М. Егер, у которого сложились теплые, дружеские отношения с отцом, в беседе с журналистом А. П. Романовым в 1987 г. вспоминал: «Вид у него (отца. —
Н. К.
) был никудышный: истощенный, измученный. Туполев относился к Королеву с непонятной для нас теплотой. Видимо, он ценил те его качества, которых, может быть, мы в ту пору и не замечали — работоспособность, ответственность и интерес к творческим решениям».
Заключенным было ясно, что единственный способ вернуться к жизни, свободе — это работа. В ЦКБ-29 имелись четыре проектных бюро: В. М. Петлякова, создававшего высотный истребитель — проект 100, В. М. Мясищева, конструировавшего дальний высотный бомбардировщик — проект 102, А. Н. Туполева, разрабатывавшего пикирующий бомбардировщик — проект 103 и Д. Л. Томашевича, работавшего над самолетом «Пегас» — проект 110. Когда отец появился на улице Радио, большую часть группы В. М. Петлякова уже освободили. Это произошло в середине лета 1940 г., после создания самолета, который был успешно продемонстрирован в том году во время первомайского военного парада. Освобожденные петляковцы и теперь продолжали работать, но уже в качестве вольнонаемных. Все работали на четвертом этаже в большом светлом зале, который благодаря огромным матовым окнам окрестили «аквариумом». А. Н. Туполев предложил отцу должность ведущего инженера в конструкторской бригаде крыла, руководимой Б. А. Саукке. Рабочий день длился десять часов. После работы заключенных поднимали в так называемый обезьянник — железную клетку, построенную на крыше здания для прогулок. Казалось, все предусмотрено. Неясным оставалось лишь одно: сколько так может продолжаться. Все находившиеся здесь не имели никаких прав, и никто не знал, что с ним будет завтра. Заместитель А. Н. Туполева, доктор технических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий Л. Л. Кербер, бывший узник «Туполевской шараги», описал ее в одноименной книге, впервые выпущенной парижским издательством «Посев» под ошибочно поставленной фамилией Г. Озеров (1973), а затем в книге «Туполев» (1999). Он вспоминал, что однажды, когда зашел разговор о богине правосудия Фемиде, отец, грустно улыбаясь, заметил: «Глаза-то у нее завязаны, возьмет и ошибется. Сегодня решаешь дифференциальные уравнения, а завтра — Колыма». Действительно, иногда кто-то из заключенных внезапно исчезал, и никто не знал, куда и зачем. Не случайно, по воспоминаниям товарищей по несчастью, отец нередко повторял свою любимую тогда фразу: «Хлопнут без некролога».
Тем более поразительным являлось полное отсутствие у А. Н. Туполева, моего отца и других заключенных, казалось бы, столь естественных в такой ситуации чувств, как озлобление и обида. Несмотря ни на что, они оставались патриотами и увлеченно работали над конструкциями самолетов, необходимых стране.
Часов, ни наручных, ни настенных, обитатели спецтюрьмы не имели — не положено. Будили их в семь утра. С восьми до девяти — завтрак: каша с маслом, кефир, колбаса, чай, кофе с молоком, затем до часу дня — работа. После обеда, состоявшего из двух горячих блюд и компота из сухофруктов, — снова работа с двух до восьми. В восемь вечера — ужин: горячее блюдо, кефир, чай. Потом свободное время до одиннадцати часов, после чего в спальнях, в отличие от тюрем, где свет не выключался, гасили свет.
Кормили сытно и вкусно. Кроме того, в тюрьме был небольшой магазин, где разрешалось раз в неделю покупать на деньги, переданные родственниками в канцелярию Бутырской тюрьмы, папиросы, конфеты, мыло, одеколон, лезвия для бритья. Три раза в месяц заключенных водили в душ. Имелась прекрасная библиотека художественной литературы, составленная в основном из конфискованных книг. Встречались издания с экслибрисами «Из книг Бухарина» или «Из собрания Рыкова». По словам Л. Л. Кербера, отец предпочитал фантастику. Он любил и стихи — с детства сохранял интерес к поэзии — и даже переписывал некоторые из них. Вернувшись после освобождения домой, он привез в папке листочки, помеченные его рукой: «40–41 гг.». Когда отца не стало, Мария Николаевна передала эту папку в архив Российской академии наук. Есть там строки из стихотворения Ф. И. Тютчева «Silentium!» (
лат.
— молчание), немного переделанные отцом:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои.
Пускай в душевной глубине
И вспыхнут, и зайдут оне,
Как звезды ясные в ночи, —
Любуйся ими и молчи…
Фотография Наташи Королевой, переданная П. В. Флеровым С. П. Королеву в спецтюрьму НКВД с его надписью на обороте. Москва, 1940 г.
На отдельном листке переписано стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Как хороши, как свежи были розы…». Еще листок с отрывком «Я мертв» из книги американского летчика Джимми Коллинза «Летчик-испытатель». Он начинается словами, которые можно полностью отнести и к моему отцу:
«У меня была мечта… Я не могу Вам сказать, в чем она заключалась. Могу только сказать, что желание летать было одним из ее проявлений. Так было в дни моей ранней молодости. Так было с тех пор, как я себя помню. Когда я стал старше, я почувствовал это еще сильнее. Такой большой мечте, такой сильной страсти нельзя противостоять.
И вот я стал летать. Я помню эту мечту в дни моих первых полетов. Я помню вспышку славы и как ее сияние озарило мир и мою сверкающую молодость. Мечта творила меня. Она сотворила мою жизнь. Человек живет не одним лишь хлебом. Не может так жить. Его мечты и видение поддерживают его».
На этом же листке отец написал:
«Жить просто — нельзя,
Жить надо с увлечением!»
Эти крылатые слова были смыслом его жизни.
Хорошим подспорьем в работе служила отличная техническая библиотека. Л. Л. Кербер вспоминал, что библиотекарь Фатима Ростанаева поражалась высокой культуре своих читателей. Все заключенные имели высшее образование, многие знали иностранные языки, а некоторые даже по два, интересовались иностранными журналами.