Страница 47 из 222
Отдавшись любимому делу, отец ослабил внимание к учебе. Он скептически относился к школьным дисциплинам, которые отвлекали его от занятий в планерных кружках и авиаспортивной секции, от самостоятельного штудирования теории воздухоплавания. Это, естественно, привело к снижению успеваемости. Мария Николаевна вспоминала, как однажды к ним домой, на Платонов мол, неожиданно пришел преподаватель математики Федор Акимович Темцуник, чтобы поговорить с родителями об учебе сына. Это встревожило их, и они решили воздействовать на Сергея, с тем чтобы он больше занимался в школе и меньше уделял времени авиации. Они убеждали, что он должен прежде всего стать грамотным, культурным человеком, получить хорошее общее образование, и тогда любая специальность будет ему доступна. Но когда поняли, что сын занимается авиацией всерьез — работает с какими-то чертежами, которые он поначалу прятал, боясь, чтобы ему не запретили, — когда стало ясно, что это не прихоть, не каприз, а твердо поставленная цель, отчим стал всячески ему помогать. А помощь нужна была прежде всего по математике, так как отец в свои 16 лет решил сам сконструировать планер. И хотя школа давала неплохое образование, самостоятельно сделать все расчеты ему было нелегко. Думаю, что именно тогда он научился по-настоящему ценить время, и это стало одной из характерных черт его кипучей натуры. И в самом деле, нужно было успеть все: уроки, ОАВУК, планер. И не погулять тоже было невозможно — молодость брала свое. По последней причине шли насмарку все «графики времени». Мама вспоминала, что появляясь поздним вечером у нее дома, отец каждый раз извинялся за опоздание. Они шли гулять, и он взахлеб рассказывал об основах авиационной техники и планеризма, о своих первых шагах в небе, о полетах на самолетах и планерах и о людях, которые занимались этими необыкновенными делами. Он увлеченно говорил о задуманном проекте планера, о том, что будет не только летать, но и строить необычные аэропланы. В ту пору мама никак не могла понять, как тяжелая машина может подняться в воздух, да еще парить там без всякого мотора. Это казалось ей странным, но он говорил с такой убежденностью, что нельзя было не поверить. Он заражал своей энергией, увлеченностью, уверенностью в важности дела, которым занимался. Конечно, они говорили не только о серьезных вещах. Она с нетерпением ждала встреч, а он не мог не прийти — они были влюблены друг в друга. Мария Николаевна вспоминала, как в день своего семнадцатилетия, 12 января 1924 г., отец пригласил учеников из школы. Дабы не было толчеи у стола, она решила разложить записочки, кто где будет сидеть, стараясь, чтобы мальчики и девочки располагались парами и при этом так, чтобы им это было приятно. Она более или менее представляла себе, кого к кому влечет. Во время этого занятия в комнату вошел отец и с беспокойством спросил, не забыла ли она посадить его рядом с Лялей Винцентини. Она ответила, что, конечно, не забыла, и он с такой благодарностью посмотрел на нее, что Мария Николаевна запомнила этот взгляд на долгие годы.
Весной, на последнем курсе обучения, Юрий Винцентини заболел скарлатиной, и маму временно переселили на Нарышкинский спуск, к другу семьи — инженеру Николаю Еремеевичу Мысливому. Ее комната находилась на полуторном этаже с окнами на улицу. Мама вспоминала, что вечерами Жора Назарковский и Жора Калашников почти ежедневно являлись туда ее проведать. Я помню их обоих уже пожилыми, когда они — заслуженный врач Украины Георгий Павлович Калашников и главный режиссер первого русского драматического театра в Кишиневе Георгий Яковлевич Назарковский — приезжали к нам домой в Москву в 50‐е годы. Будучи солидными людьми, они покоряли меня своим остроумием, энергией и, конечно, необыкновенной преданностью моей маме, преданностью, пронесенной через столько лет. А тогда, в 1924 г., это были просто два Жорки — спортсмен и острослов Калашников и красавец-весельчак Назарковский, оба влюбленные в красивую шестнадцатилетнюю девочку с удивительно синими глазами и золотой косой.
Позже всех к маминому дому приходил мой отец, потому что был занят своими делами, а она как раз ждала его больше, чем других. Мальчики сидели обычно до глубокой ночи. Мама вспоминала, что ей было даже неудобно перед жильцами квартиры, так как ребята громко разговаривали и смеялись, а выпроводить их она никак не могла. Наконец все трое уходили к большому удовольствию соседей, однако вскоре, по одному, появлялись вновь, но уже не через дверь, а в открытое окно.
И каждый хотел пересидеть остальных. Отец очень ревниво относился к своим соперникам и всегда сердился, когда кто-либо из них возвращался.
Эту фотографию с надписью, сделанной стенографическими символами, мама подарила моему отцу, когда он уже учился в Киеве. В день своего 70‐летия, 29 августа 1977 г., на обороте ее копии она написала: «Наташенька, родная! Это была любимая фотокарточка твоего отца, в ту пору меня очень любившего. Пусть напоминает она тебе о нашей с ним юности и становлении».
Незадолго до окончания школы произошел малоприятный эпизод. Ученики поместили в стенгазете заметку с критикой заведующего школой В. А. Бортневского, которого не любили. А тот, прочитав газету, сорвал ее, что вызвало возмущение учеников и учкома школы, членом которого состояла моя мама. И ребята решили ему отомстить. Подкараулив у выхода из школы, они посадили его в тачку, колеса которой были приспособлены для езды по трамвайным рельсам, и повезли по улице. На следующий день фамилии всех участников этой выходки значились на доске объявлений в списке исключенных из школы. Конечно, и ребята, и их родители очень переживали — ведь до конца учебы оставались считанные дни. Выручил из беды завуч школы А. Г. Александров, который вызвал ребят к себе, поговорил с ними по душам и предложил извиниться перед заведующим. «Мстители» тут же отправились на Дерибасовскую, где жил В. А. Бортневский, и инцидент был исчерпан.
Ксения Винцентини.
Одесса, 23 сентября 1924 г.