Страница 175 из 222
На VI Всесоюзных состязаниях были установлены и рекорды высоты: А. Б. Юмашев на «Скифе» и Д. А. Кошиц на «Грифе» поднимались более чем на 1,5 км.
Перед окончанием состязаний отец решил по дороге в Москву заехать в Одессу. Он вдруг почувствовал непреодолимое желание побывать в городе своей юности, в городе мечтаний, надежд, первой любви. За два дня до официального закрытия состязаний (оно состоялось 25 октября) отец на пароходе «Ленин» отправился из Феодосии в путь. Здесь, в одиночестве, можно было снять напряжение и усталость, вспомнить и обдумать события последних дней, поделиться впечатлениями с самым близким и родным человеком — мамой Марией Николаевной. И 24 октября он пишет ей большое, интересное и содержательное письмо, поражающее поэтичностью, глубиной чувств и переживаний.
«Суббота. Пароход „Ленин“
С утра уже не видно ни кусочка земли и нас окружает вода да небо, словно покрывшее наш пароход голубым колпаком.
Итак… еще один этап моего путешествия: я на пути в Одессу. Почему я выбрал морской путь — сейчас не могу вспомнить, но и не жалею об этом, т. к. ехать приятно. Я все время один в своей каюте. Отсыпаюсь вдоволь и досыта любуюсь морем. Приятно побыть одному среди такого количества воды, тем более, что я первый раз совершаю такое „большое“ морское путешествие.
Вчера еще, когда мы шли вдоль крымского берега, я все время торчал на палубе и не мог глаз отвести от крымских гор, окутанных лиловатым туманом. До чего изумительно красивы их громады с каймой из белых облаков на вершинах. Места все страшно знакомые, порою узнаешь отдельные камни и скалы, на которых бывал так недавно.
Хорош все-таки Крым — воистину здравница всесоюзная, точно громадный сад, омываемый морем.
Только в утро моего отъезда из Коктебеля, когда я провожал авто, увозившее моих товарищей на старт, только в это утро я почувствовал, как мне трудно уезжать одному в то время, когда все еще остаются. Одно утешение, что полеты кончаются в воскресенье и я в сущности говоря ничего не теряю, а работы в Москве много — надо спешить в Москву скорей.
Письмо Сергея Королева Марии Николаевне, написанное 24 октября 1929 г.
на пароходе „Ленин“ по пути из Феодосии в Одессу
В этом году, на состязаниях, много новых впечатлений и ощущений, в частности у меня. Сперва прибытие в Феодосию, где все мы встретились в четверг 24 сентября. Потом нескончаемый транспорт наших машин, тянувшихся из Феодосии на Узун-Сырт — место наших полетов. Первые два дня проходят в суете с утра и до полной темноты, в которой наш пыхтящий грузовичок „АМО“ отвозит нас с Узун-Сырта в Коктебель. Наконец готова первая машина и летчик Сергеев садится в нее и пристегивается. Слова команды, и Сергеев на „Гамаюне“ отрывается от земли. Все с радостным чувством следят за его полетом, а он выписывает над нами, вдоль Узун-Сырта, виражи и восьмерки.
„Гамаюн“ проходит мимо нас и наш командир тов. Павлов кричит вверх, словно его можно услышать: „Хорошо, Сергеев! Точно сокол!“ Все радостно возбуждены: полеты начались… Сергеев стремительно и плавно заходит на посадку. Проносится мимо палатки и кладет машину в крутой разворот и вдруг, то ли порыв ветра или еще что-нибудь, но „Гамаюн“ взвивается сразу на десяток метров вверх… секунду висит перед нами, распластавшись крыльями, точно действительно громадный сокол, и затем с страшным грохотом рушится на крыло… Отрывается в воздухе корпус от крыльев. Ломается и складывается, точно детская гармоника. Миг… и на зеленом пригорке, над которым только что реяла гордая птица, лишь груда плоских колючих обломков да прах кружится легким столбом…
Все оцепенели, а потом… кинулись туда скорей, скорей.
Из обломков поднимается шатающаяся фигура и среди всех проносится вздох облегчения: встал, жив! Подбегаем… Сергеев действительно жив и даже невредим каким-то чудом… Ходит, пошатываясь, и машинально разбирает обломки дрожащими руками… Раз так — все в порядке и старт снова живет своею нормальною трудовою жизнью. У палаток вырастают новые машины. Нас пять человек в шлемах и кожаных пальто, стоящих маленькой обособленной группкой… А кругом все окружают нас, словно кольцом. Нас и нашу красную машину, на которой мы должны вылететь в первый раз. Эта маленькая тупоносая машина по праву заслужила название самой трудной из всех у нас имеющихся, и мы сейчас должны это испробовать. Нас пять человек — летная группа уже не один год летающих вместе, но сейчас сомкнувшаяся еще плотнее. Каждый год перед первым полетом меня охватывает страшное волнение, и хотя я не суеверен, но именно этот полет приобретает какое-то особое значение. Наконец все готово. Застегиваю пальто и улыбаясь сажусь. Знакомые лица кругом отвечают улыбками, но во мне холодная пустота и настороженность. Пробую рули. Оглядываюсь кругом. Слова команды подают коротко и сразу… только струя студеного ветра в лицо… Резко кладу набок машину. Далеко внизу черными точками виднеется старт и нелепые вспученности гор ходят вперемежку с квадратиками пашен. Хорошо, изумительно хорошо. У палатки собрана большая, красная с синим машина. Кругом копошатся люди и мне самому как-то странно, что именно я ее конструктор и все-все в ней до последнего болтика, все мною продумано, взято из ничего — из куска расчерченной белой бумаги. Сергей (Люшин) очевидно переживает тоже. Подходит и говорит: „Знаешь — право легче летать, чем строить!“ Я с ним сейчас согласен, но в душе не побороть всех сомнений. Не забыто ли что-нибудь и сделано неверно, непрочно… Впрочем, размышлять некогда… Наш хороший приятель садится в машину и шутливо говорит: „Ну, конструктора, — волнуйтесь!“ Да этого и говорить не нужно и мы прилагаем все усилия, чтобы сдержаться. А потом нас хором поздравляют и вечером в штабе я слушаю, как командир (начальник воздух. сил МВО) связывает мою роль летчика и инженера в одно целое, по его мнению, чрезвычайно важное сочетание. Впрочем, я с ним согласен. Наутро приказ: я вылетаю на своей машине сам. Все идет прекрасно — даже лучше, чем я ожидал, и кажется, первый раз в жизни чувствую колоссальное удовлетворение и мне хочется крикнуть что-то навстречу ветру, обнимающему мое лицо и заставляющему вздрагивать мою красную птицу при порывах…