Страница 163 из 222
Глава шестая
МВТУ и после (1926–1931)
Итак, в ноябре 1926 г. отец переехал в Москву — город, с которым с тех пор была связана вся его жизнь. Он приехал из Киева как раз в тот момент, когда Григорий Михайлович уже получил ордер на квартиру — осталось только натереть там полы. По дороге к дому отец нашел на улице подкову и первое, что сделал, — прибил ее над дверью квартиры. Ведь по народному поверью прибитая подкова способствует тому, чтобы в дом приходили люди и все в нем было благополучно. И надо сказать, что за полвека через этот гостеприимный дом прошло немало людей.
В квартире на Александровской улице отец прожил 10 лет. Там было две комнаты: 22 м
2
и 18 м
2
. Вначале в меньшей комнате располагалась спальня родителей, а отца поместили в большую комнату, служившую столовой и кабинетом. Но вскоре стало ясно, что такое размещение неудобно, — к отцу приходили товарищи по учебе и работе, засиживались допоздна. Ему необходима была отдельная комната. Тогда Мария Николаевна и Григорий Михайлович перешли в столовую, а отец со своими чертежными досками и книгами расположился в меньшей комнате. В ней находились старинный буфет с резными птицами на дверцах второй половины XIX в. (из приданого бабушки Марии Матвеевны), кушетка, на которой спал отец, и небольшой письменный стол, за которым он занимался. Над столом висела увеличенная фотография моей мамы. Мария Николаевна вспоминала, как однажды сын позвал ее и, глядя на эту фотографию, сказал: «Мамочка, посмотри, какие у нее чудесные синие глаза! Ты видишь?» Она ответила, что, конечно, видит, хотя снимок был черно-белым. Бабушка знала, что глаза у моей мамы действительно синие, и не хотела разрушать поэтическое настроение сына.
В большой комнате находилась привезенная из Одессы мебель: длинный широкий диван, два глубоких кресла с красным бархатным верхом, обеденный стол с шестью массивными мягкими стульями, обитыми кожей темно-вишневого цвета, книжный шкаф, вращающаяся этажерка с толстыми старинными книгами и огромный письменный стол, за которым на большом кресле обычно восседал Григорий Михайлович, утопавший в разложенных на столе книгах и чертежах. На стене, за его спиной, в старинной овальной раме висел искусно выполненный итальянским художником Сальватором Тончи портрет греческой красавицы Софьи Потоцкой, проданной в 13‐летнем возрасте ее матерью в Турцию польскому королевскому послу и ставшей впоследствии графиней. Портрет был выполнен пастелью, потом отгравирован и воспроизводился множество раз. Его можно было встретить в старых петербургских, московских и киевских квартирах как символ красоты и женского очарования. У балконной двери стояла высокая металлическая «тренога» — подставка для цветов, которые красовались на ней в удлиненной фарфоровой вазе с львиными головами и вставной внутренней емкостью для воды. На крашеном полу лежала шкура медведя.
Благодаря усилиям и вкусу Марии Николаевны квартира была очень уютной. В ней любили собираться родственники: Юрий Николаевич с Ольгой Яковлевной и дочерью Светланой, Василий Николаевич с Маргаритой Ивановной и сыном Адрианом, приходили сослуживцы Григория Михайловича, знакомые и друзья. В таких случаях отец приветствовал пришедших, но потом уходил в свою комнату и углублялся в собственные занятия, считая невозможным тратить время на то, что не имеет непосредственного отношения к его делу. Он умел трудиться в любой обстановке — при шуме, разговорах, погружался в работу целиком, ничего не видя и не слыша вокруг. Это умение сосредоточиться на своем, выработанное с ранних лет, очень помогало ему в жизни. Он любил зрительно представлять и ощущать свои конструкции. Мария Николаевна вспоминала, как однажды отец попросил ее сесть на стул, а на другом стуле вроде бы располагались необходимые приборы, и он как бы проверял удобство пользования ими. Она гордилась тем, что тоже принимает какое-то, пусть минимальное, участие в его работе.
Руководящая роль в жизни семьи безоговорочно принадлежала Марии Николаевне. Она умела вникать в интересы своих мужчин, учитывала их психологию и всегда находила такие решения трудных вопросов, которые устраивали всех.
Основное свое время отец отдавал учебе в МВТУ. Сохранилась фотография главного корпуса училища с автографом отца. Он перевелся сразу на 2 курс аэромеханического отделения механического факультета, так как много общих предметов прошел в КПИ. Училище поразило его своей грандиозностью. Это было более старинное, чем КПИ, учебное заведение, имевшее почти столетнюю историю. Оно основано в 1830 г. как ремесленное училище для «подготовки искусных мастеров с теоретическими сведениями» на базе Московского воспитательного дома и занимало здание слободского дворца, построенного в середине XVIII в. на берегу Яузы. Во время войны 1812 г. дворец сгорел. В 1826 г. знаменитому архитектору Д. Жилярди было поручено перестроить бывший дворец под Московское ремесленное учебное заведение. Здание переоборудовали и отреставрировали. До сих пор изумляют красотой сохранившиеся кое-где сводчатые потолки и арки, чугунная решетка и белокаменные львы, а также два красивых зала — актовый и для заседаний Ученого совета. Все работы были закончены к 1830 г. С 1860 г. учебное заведение стало называться Императорским московским техническим училищем, а в 1868 г. получило статус высшего учебного заведения с механическим и химическим факультетами. В 1917 г. появилось новое название: Московское высшее техническое училище (МВТУ) — с последующим присвоением ему в 1930 г. имени российского революционера Н. Э. Баумана, убитого в 1905 г. в этом районе черносотенцем. В 1918 г. в училище были открыты новые факультеты — электротехнический и инженерно-строительный, а в 1925 г. на механическом факультете организовано аэромеханическое отделение, в 1930 г. преобразованное в аэромеханический факультет, на базе которого в том же году был создан Московский авиационный институт.
Главный корпус Московского высшего технического училища.
Фотография начала XX в.
Надпись на обороте