Гурии

Брат расстраивался, глядя на него, а я нет, хотя все видел. Почти не скрывал радости, хотя ночью жалел об этом. Таким было мое проклятие. Брат желал унаследовать дело отца, готовился, учился лучше всех в школе, приумножал честь семьи, а в моей жизни зрели другие планы на будущее: стать футболистом-профессионалом, моряком или отправиться во Францию и присылать оттуда фотоотчеты моих успехов. Хи-хи, я слишком надеялся на долгожданную свободу и смерть отца. Представь себе! Мне было двадцать, и я обожал играть в футбол. Мне нравилось бить по тугому мячу и наблюдать, как он под мои крики взлетает к небу. Играл я хорошо. Тебе, скорее всего, такая игра неизвестна, девочки мяч не гоняют, они не могут носить шорты, потеть при всем честном народе и громко обращаться к товарищу по команде. Орать, бегать до одурения, подпрыгивать, вращаться в воздухе… Когда играешь в футбол, такое ощущение, что весь накопившийся в жизни сухой хворост сгорает в твоих легких (

он спохватывается, вспомнив про мой шрам и канюлю

). Как же мне этого не хватает, запаха мяча и игроков, их смеха и споров, притворных падений и ругани с судьей! Я не хотел отращивать бороду, как Бенбадис, который учился принимать позы мудреца после молитвы и рассказывал, что станет преподавателем в алжирском университете. Впрочем, я перестал молиться и в мечети, и дома. Я выкраивал время для игры, стадион завораживал меня, точно ковер-самолет. По пятницам я гонял мяч, пока взрослые молились, а потом отдыхали. Признаюсь, я игрок от рождения, просто играл в футбол ради удовольствия. А еще потому, что в 1992 году никто больше не смеялся ни в Батне, ни в стране. От сражений военных с бородачами добрых воспоминаний не осталось. Кроме одного: когда тучи сгущались, всем на ум приходил матч чемпионата мира восемьдесят второго года против Германии, мы тогда победили со счетом два — один, и вся страна радовалась этому событию! В то время на импровизированных стадионах мы брали себе имена игроков нашей золотой команды. Я звался то Беллуми, то Ассадом, то Маджером, то Гендузом, ты их не знаешь, эти настоящие курчавые легенды остались лишь на черно-белых фотографиях. В ту пору у меня было две ноги, представь себе!

(

Оба его глаза ненадолго затуманивает грусть, даже левый, лукавый, занавешенный тяжелым веком. Атрофированная правая нога не достает до пола машины, он, стыдясь, ее сгибает и делает вид, что смотрит в сторону. Если я не сумею выбраться из этого фургона-развалюхи или мы не развернемся, часа через два доедем до Релизана. Как он обещал. Там госпиталь, где я лежала с закрытыми глазами и разрезанным горлом. Там мне всегда будет пять лет: слышу, как меня ласково спрашивают мое имя, о сестре, родителях, близких. Оранжевый свет лампы то приближается ко мне, то удаляется. Я лежу на спине, меня везут на каталке, подпрыгивающей при переходе из одного помещения в другое. Хадиджа и увидела меня там в первый раз среди трупов после резни в Хад-Шекале…

)

Отец утрачивал уважение и терял уверенность в себе. Из типографии прибывали кулинарные книги; они, казалось, насмехались над его репутацией и историей нашей семьи. На следующий год эль-Хадж заболел раком, у него отказали ноги, и он скончался. Это случилось в пятницу, да упокоит Господь его душу! Он умер 11 октября 1993 года. Не знаю почему, но снится он мне все реже и реже.

Знаешь ли ты, родившаяся с этой невероятной отметиной, подлинным доказательством произошедшего, что с нами случилось за десять лет войны? С 2000-х годов, после принятия закон о «примирении», террористы, вышедшие из лесов, утверждали, будто были поварами. Само государство велело им повторять это журналистам, чтобы они могли воспользоваться амнистией, осуждавшей лишь убийц, признавшихся в тюрьме. На телевидении, на радио, в прессе они объявляли себя поварами, глядя печальным взглядом на свои белые руки. С вонючими бородами и голодными глазами они вспоминали, как варили кашу, и холодом сквозили их глаза. О, если бы отец был жив! Он бы расхохотался, хотя никогда не смеялся, это была скорее улыбка, тонкая, как месяц во время Рамадана. (

Да, моя Гурия, в этот месяц нельзя есть с рассвета до захода солнца. А лунный серп тонкий и худой.

) Вот уж он бы восторжествовал над людоедами. Глумился бы над ними, тыкал в них пальцем, поступил бы так, как они с ним, когда спустились с гор, утверждая, что они и есть Божий глас, отдающий приказы. Он бы гордился собой. (

В его голосе появляется радость. Затем он надолго замолкает. Да, моя Гурия, мы доберемся до Релизана, пусть даже босиком. Мне плохо оттого, что не могу решить: убить тебя или оставить в живых, пусть сестра решит. Мы отправимся в ее края, под землю, к останкам и молитвам.

)

Знаешь, не пойми меня неправильно, но от дороги можно сойти с ума: с конца войны, той, настоящей, я наматывал по сотне километров в день. Почти никогда не останавливаюсь; и в конце концов дорога начинает со мной говорить. Она рассказывает о своей жизни, и все, что я тебе рассказываю, я обдумывал вместе с ней. (

Он шепчет, желая внушить мне, что это секрет или сноска из его воображаемой книги.

) В Алжире хорошо продаются две книги: кулинарные рецепты и Коран. По-моему, они друг другу не подходят. В Коране утверждается, что лучшая еда ожидает после смерти, а в книгах отца, наоборот, что надо есть досыта, пока жив. Наша страна колеблется между тем и другим, правоверные жуют то одно блюдо, то другое, отделенные, моя девочка, лишь великой смертью! (

Он улыбается, рад, что смог кратко изложить хотя бы часть истории Алжира.

) Дорога длинная, и порой она сама принимается говорить. (

Я вижу, как его засасывает трясина меланхолии. Фургон продолжает разматывать дорожную петлю на востоке, за горами Уарсениса. Горы накатывают, словно волны. Видны горы-матери и горы-дочери, горы-бабушки, более высокие и прозрачные в дымке. Они испаряются под лучами солнца.

)

Никогда не знаешь, что уготовила нам дорога.

Мы едем.

Едем.

А потом, может, это случится. Дорога — она как судьба.

Вот почему в этот день праздника я за рулем.

Назови мне другое число, сестра.

Шесть.

(

Он на секунду закрывает глаза, потом открывает.

)

«6 января 1997 года. Убийство граждан в городе Олив в Дуауде (Типаза). Итог: двадцать три трупа. Среди погибших — трое детей и шесть женщин».

(

Он замолкает, затем продолжает.

)