Страница 88 из 153
– Не могу рассказать подробнее. Прости. Тут как бы… – Пытаюсь объяснить еще раз, а потом смотрю на чашку, нахожу регулятор температуры и делаю похолоднее.
– Нет-нет, я понимаю. Наверняка ты подписала соглашение и все такое, – отмахивается Дж. Он опять задумывается, глядя в окно на одетых в костюмы прохожих. – Ты бы стала пользоваться тем, что создаешь? В смысле, ты сама чувствуешь… Грусть или тревогу? – спрашивает он осторожно.
– Не совсем. Ну, может, я тревожусь, да, но в хорошем смысле. Как будто мне есть чем заняться.
– Тревожишься в хорошем смысле, – усмехается он и отпивает кофе.
– А ты? Чувствуешь такое?
– Пожалуй, – говорит он, обдумывая вопрос. – Я чувствую тревогу в хорошем смысле, да. Такой странный цикл: я всегда чем-то занят, потому что это важные дела? Или потому что из-за них я чувствую себя важным?
Киваю. Никогда не думала об этом так, но в его словах есть смысл. По крайней мере, мне кажется, что он есть.
– Но иногда мне действительно кажется, что меня никто не понимает. Не уверен, что это считается. – Он ковыряет ноготь на большом пальце. – Но ты первый человек, кому я в этом признался.
– А я первая, кто об этом спросил? – говорю я, и он поднимает взгляд.
Глубокие карие глаза, и в них так много вопросов. Дж. улыбается мне:
– Сумеешь сохранить это в тайне?
– Что сохранить?
– В чем я только что признался – что не всегда бываю тем сильным, собранным человеком, которого все во мне видят.
– Ты сильный? Я не заметила.
Он хохочет, лицо расплывается в широкой улыбке, которую я заметила в первый раз через окно другой кофейни.
Не знаю, что такое тут творится. Может, дело в его телефоне, который лежит экраном вниз, поэтому он и правда меня слушает. Или как он признался в том, чего никогда никому не говорил. Или как запрокидывает голову, когда смеется. И как смотрит мне в глаза, прямо в глаза, прямо сейчас. Или, скорее, в том, как сверкают мои часы на солнце. Но я начинаю рассказывать. По правде.
Рассказываю про переезд в Нью-Йорк. Как у меня было двадцать четыре часа, чтобы все собрать. Как приехала и сначала решила, что город – натуральное кладбище, но теперь, пожив здесь и оглядевшись, понимаю, что он живее, чем думают люди. Рассказываю про Машу, как мне повезло учиться у него, про Крошек и Веронику. Как она включает телевизор по вечерам и эхо разлетается по коридору до моей комнаты. О том, что боюсь майонеза. И что закрылся дайнер, где я заказывала тосты с шоколадом и арахисовым маслом, и про кулинарию с названием «Кулинария», которая пульнула в меня сэндвичем. Рассказываю ему, как пролила салатную заправку на майку. Как бегала вдоль реки, и воздух казался новым и острым. Как наступила на собственный шнурок. Как иногда мне кажется, что я теперь все делаю неправильно.
Он слушает. Слушает, кивает и задает вопросы. И рассказывает мне о своей любительской футбольной лиге и что хочет научиться готовить. Что у него в телефоне есть напоминалка, которая показывает списки покупок, когда он проходит мимо магазина, но он все равно не заходит, и потом ему за это стыдно. Рассказывает мне о своем офисе, что у него наконец-то появились окна. Он всегда хотел кабинет с окнами, не только ради вида, но еще потому, что они как трофей. Знак, что он наконец-то добился успеха. Рассказывает, как постоянно дрался в школе. О работе, что он тоже исследователь, но другого рода. Рассказывает мне о своем папе. Что они очень близки, но он боится, что становится похож на него. И ему кажется – не важно, что он делает, он всегда будет всех разочаровывать.
Его телефон вибрирует на столе, Дж. переворачивает его и смотрит на имя.
– Черт, – бормочет он себе под нос.
Потом встает. Извиняется. Он опаздывает на встречу. Благодарит меня за кофе, тянется через стол и обнимает, задерживая руку на плече. Говорит, что за ним должок, снова извиняется и убегает. Дверь за ним закрывается, а я все еще стою на полусогнутых и машу ему вслед. А потом падаю обратно, чтобы все обдумать.
Нужно проверить часы. Нужно придумать, что делать дальше, куда идти, с кем поговорить, чтобы собрать больше впечатлений для Вики. Но ни о чем не могу думать, только о том, какой теплой была его рука, обнимающая мое плечо.
* * *
Дома я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор, оцениваю каждое слово, каждый жест. «Как так вышло? – думаю я в легком изумлении. – Как мне это воспроизвести?»
Если вернуться к тому моменту, когда я нашла визитку в кармане рюкзака и отправила самое первое письмо, то все дело было в температуре воздуха. А несколько дней назад я согласилась стать моделью из-за татуировок. Мне приходит в голову, что сказать «да» тому, чего в норме я бы делать не стала, было просто, потому что решение было не мое. Если я хочу сделать больше, надо дальше играть в эту игру. Просто позволить миру решать за меня.
На следующий день провожу эксперимент. Если кружка с индикатором настроения у Теда станет синей, я отвечу на рассылку с просьбой стать волонтером. Около девяти кружка становится темно-синей, так что я отвечаю, и через десять минут уже еду на метро в аптаун
[8]
[Аптаун (Uptown Manhattan) – верхняя часть Манхэттена, от Центрального парка (59-я улица) на юге до Гарлема и Вашингтон-Хайтс (примерно 220-я улица) на севере. Жилой и культурный район с элитной застройкой вдоль парка, музеями и университетами.]
, в общественный сад, который постоянно затапливает, отчего разрастаются некоторые инвазивные виды растений. Мы выкапываем их, складываем в мешочки для образцов и отправляем на проверку.
Так странно быть здесь, когда другие консультанты заняты сбором данных. А я на улице, вокруг растения и сетчатый забор.
Женщина по имени Жаклин ворчит, что я все делаю неправильно, и, смеясь, затягивается сигаретой. Она старая, ей, может, все восемьдесят, у нее седые кудри и обвисший подбородок. Не понимаю, шутит она или нет, но все равно стараюсь работать лучше. Не знаю почему, но мне хочется ей понравиться.
Мы с Жаклин пьем холодную воду, у нас грязь под ногтями, и когда я ухожу, она обнимает меня и просит вернуться завтра. Не смотрю на нее, когда машу на прощание, потому что знаю, что больше мы никогда не встретимся. Я использую ее ради Вики.
Дома нюхаю руки. Землистые, влажные, как червяки. Напряжение в голове отпускает, потому что я теперь знаю, как стать больше, чем я есть. Теперь у меня появился план.
* * *
Вероника говорит Крошкам, что я ходила пить кофе с Дж., и они требуют подробностей. Я рассказываю, как опрокинула стул и слишком много болтала.