Одиночество и компания

Глава 22

Дж., мужчина с визиткой, отвечает на мое письмо и предлагает выпить кофе рядом с его офисом в мидтауне

[7]

[Мидтаун (Midtown Manhattan) – центральный район Манхэттена, деловой и туристический центр, ограниченный 34-й улицей на юге, 59-й на севере, Восьмой авеню на западе и Третьей авеню на востоке. В пределах мидтауна – большинство знаменитых небоскребов, больше всего офисов, отелей, знаменитых магазинов и Центральный вокзал.]

. Прихожу пораньше, сажусь у окна и смотрю на прохожих.

Смотрю, как он приближается, и лишь через пару секунд понимаю, что он выше, чем я помню. Плечи обтянуты идеально сидящей светло-фиолетовой рубашкой. Что я тут делаю? Я правда пришла на встречу? Он открывает дверь, замечает меня, улыбается и качает головой, как бы говоря: «Ну не забавно ли?»

Пытаюсь состроить какую-то гримасу в ответ, типа «да, и правда жуть как уморительно», но дергаю головой и ушибаюсь о стекло.

Когда он подходит, встаю и протягиваю ему руку. Или, может, он хотел меня обнять, а я с ним слишком формально? Он берет мою руку и пожимает мягко, но крепко. Его темно-карие глаза смеются, как в прошлый раз.

Сегодня я всерьез настроена угостить его кофе, но, когда пытаюсь обойти его по дороге к стойке, сшибаю бедром стул.

– Осторожно, не торопись, – говорит Дж., поднимая стул.

Я быстро шагаю к стойке, чтобы он не видел, как я смущенно краснею. Приношу нам кофе, и он кладет телефон экраном вниз.

– Итак. – Он делает глоток.

– Итак. – Я тоже делаю глоток.

Кофе такой горячий, что прожигает дыру в нёбе, но я все равно глотаю.

– И о чем это все? – спрашивает он.

– Это все?

– Ну как-то странно. Проект по развитию эмпатии, да? Правду сказать, выглядит, как будто ты все выдумала.

– Выдумала? – Похоже, мой словарный запас покинул здание, и я способна только повторять за ним.

– Мм.

– Я не выдумала. Это для работы.

В кофейне слишком жарко, а дыра в нёбе и кончик языка немеют. Дж. поднимает брови. Как я могла забыть про эти брови?

– Честное слово, – говорю я.

– Ладно, ладно. Верю. Но вообще, было больше похоже, что ты со мной флиртуешь. Или состоишь в какой-то религиозной секте, вроде того. Не то чтобы в этом было что-то плохое.

– Ну нет.

Он опять поднимает брови.

– Ну правда! – И я автоматически отпиваю из чашки.

Кофе, по-прежнему горячий, обжигает нёбо.

– Не религиозная? – Он с усмешкой буравит меня глазами.

– Да, не очень. В смысле, не знаю. Не сейчас. Я толком не знаю, во что верю.

Он смеется, и я не понимаю, что такого смешного сказала.

– Ладно, рассказывай. Что это за компания?

– Ну, мы кое-что разрабатываем – оно должно помочь людям, – говорю я, глядя в чашку.

Я не могу произнести слово «одинокий» или «одиночество». Но если бы могла, понял бы он, что оно означает?

– Ты разработчик? – уточняет он.

– Нет, я консультант. Консультант в области человечности.

Он смотрит мне в глаза. Примерно как Джанет, но теплее. И все же мне некомфортно, когда на меня так смотрят, по-настоящему внимательно, так что рассказываю дальше.

– Я собираю данные для ИИ, чтобы он научился быть человеком. Настоящим другом-человеком, с которым можно поговорить в любое время. Вот зачем я тогда изучала эмпатию.

– Хм. И какова цель? Без обид, просто у меня привычка спрашивать. Мы инвестируем в технологии, а их так много, что все время приходится разбираться, на что, так сказать, реальный спрос.

Я думаю про доклад об одиночестве, про голубые точки. Как их с каждым днем становится больше и больше. Думаю про стриженного под машинку бегуна, сидящего в одиночестве в своей квартире. И почему-то еще думаю о мужчине с пронзительным взглядом перед стеклянной витриной, который покупал вещь за вещью. Наверное, хотел почувствовать связь хоть с чем-нибудь, с чем угодно, пусть даже с парой ботинок.

– Я… Ну, это помогло бы людям чувствовать себя… более вовлеченными.

– Людям, которые грустят или тревожатся?

– Вроде того, но по-другому. Трудно объяснить.

С минуту мы молчим. Он задумчиво смотрит в потолок, и я надеюсь, что не сказала ничего лишнего. Надеюсь, он не встанет и не уйдет.

– Не могу рассказать подробнее. Прости. Тут как бы… – Пытаюсь объяснить еще раз, а потом смотрю на чашку, нахожу регулятор температуры и делаю похолоднее.

– Нет-нет, я понимаю. Наверняка ты подписала соглашение и все такое, – отмахивается Дж. Он опять задумывается, глядя в окно на одетых в костюмы прохожих. – Ты бы стала пользоваться тем, что создаешь? В смысле, ты сама чувствуешь… Грусть или тревогу? – спрашивает он осторожно.

– Не совсем. Ну, может, я тревожусь, да, но в хорошем смысле. Как будто мне есть чем заняться.

– Тревожишься в хорошем смысле, – усмехается он и отпивает кофе.

– А ты? Чувствуешь такое?

– Пожалуй, – говорит он, обдумывая вопрос. – Я чувствую тревогу в хорошем смысле, да. Такой странный цикл: я всегда чем-то занят, потому что это важные дела? Или потому что из-за них я чувствую себя важным?

Киваю. Никогда не думала об этом так, но в его словах есть смысл. По крайней мере, мне кажется, что он есть.

– Но иногда мне действительно кажется, что меня никто не понимает. Не уверен, что это считается. – Он ковыряет ноготь на большом пальце. – Но ты первый человек, кому я в этом признался.

– А я первая, кто об этом спросил? – говорю я, и он поднимает взгляд.

Глубокие карие глаза, и в них так много вопросов. Дж. улыбается мне:

– Сумеешь сохранить это в тайне?

– Что сохранить?

– В чем я только что признался – что не всегда бываю тем сильным, собранным человеком, которого все во мне видят.

– Ты сильный? Я не заметила.

Он хохочет, лицо расплывается в широкой улыбке, которую я заметила в первый раз через окно другой кофейни.

Не знаю, что такое тут творится. Может, дело в его телефоне, который лежит экраном вниз, поэтому он и правда меня слушает. Или как он признался в том, чего никогда никому не говорил. Или как запрокидывает голову, когда смеется. И как смотрит мне в глаза, прямо в глаза, прямо сейчас. Или, скорее, в том, как сверкают мои часы на солнце. Но я начинаю рассказывать. По правде.