Страница 102 из 153
Мне нравится, как он играет с моими волосами, наматывая их на палец, и как покусывает мою шею. Нравятся наши бесцельные разговоры, которые длятся часами. Он говорит, что со мной он может открыться, как ни с кем другим. Есть во мне что-то особенное, чего он не может точно назвать, и он не хочет все испортить. Люди хотят чувствовать себя особенными.
Я зарываюсь в простыни и зарываюсь в него. Он обнимает меня и прижимает к себе, ближе, ближе, пока я не перестаю различать, где заканчивается моя кожа и начинается его. Все исчезает: работа, часы, потребность быть больше себя, вся вообще срочность. Я могла бы провести вечность, зарывшись в него.
А потом бряцает пряжка ремня, щелкает дверной замок, и вдруг сразу возвращаются уязвимость, голод и холод, даже когда я плотно заматываюсь в простыню. Бессонница. Невозможность двигаться и клаустрофобия оттого, что я внутри своего тела.
Собираюсь с силами, открываю «Дом» и смотрю на их совместные фотографии, разглядываю, как она улыбается, думаю, насколько хорошо она его знает, чувствует ли, когда он сам не свой или отстранен. Или, может, он уже делал это с другими, и вовсе я не особенная. Подступают слезы, и мне стыдно, что расстраивает меня именно мысль о том, что я заменима. А потом я грущу и думаю о том, что же такое случилось, отчего он превратился в лжеца. Что мальчик, веривший миру, почему-то обернулся мужчиной, который видит только его острые углы. Что с человеком, который становится мне дорог, некогда – может, давным-давно – что-то произошло, и поэтому он настолько изменился.
Я смотрю на пять или шесть доступных фотографий, потом перехожу в ее профайл и там вижу больше, потом в профайл ее сестры, потом в профайл тети, у которой есть их фото на каком-то пляже, с банальной подписью вроде «Жизнь – это булочка для хот-дога, добавь начинки», и наконец меня уже так тошнит от себя, что я даже плакать не могу.
Крис присылает мне потешку про «тук-тук». Его чувство времени безупречно. Мне плохо, но я смеюсь.
* * *
Однажды утром я так изнываю без тоста с арахисовым маслом и шоколадным сиропом, что решаю: хватит канителиться. Не позволю больше «Картам» вести меня в «Кулинарию», просто закажу что хочу.
Когда доставляют заказ, я сажусь за шаткий стол и открываю файлы Криса об одиночестве, чтобы перечитать их за едой. Интересно было бы увидеть одиночество. Я бы хотела рассмотреть его лицом к лицу, лучше понять, но, наверное, в этом-то все и дело. Одиночество трудно понять, трудно отследить. Оно возникает и исчезает таинственным образом.
Я разворачиваю тост и кусаю, ожидая, что меня захватит восторг, но это совсем не то, что я представляла. Хлеб сухой. Шоколадный сироп растекся по коробке. Грустный маленький тостик. Когда я сижу одна в квартире, все иначе, чем в дайнере, где фоном звенят столовые приборы, где русская женщина подходит ко мне и смотрит озабоченно.
Откладываю тост и читаю заметки об одиночестве. А потом начинаю собственный поиск, просто чтобы проверить. И так успокоительно вернуться в порталы, архивы и сети.
Слово не всплывает, но люди говорят о похожих вещах. Тянутся друг к другу, по крайней мере пытаются: «Тут кто-нибудь есть? Кто-нибудь меня понимает? Пожалуйста, пришлите мне картинку с луной».
Глава 34
Просыпаюсь поздно, потому что полночи ворочалась, а теперь будильник ревет мне в ухо. На кухне, пока я готовлю кофе, Вероника без единого слова прикладывает ко мне какой-то мелкий девайс и торопливо массирует им у меня под глазами, чтобы убрать мешки. Девайс холодный. Колется. Когда она заканчивает, я трогаю пальцами кожу и чувствую мягкую ровную поверхность.
Пью кофе, думая ни о чем и обо всем сразу, а на часах, телефоне и экране одновременно появляется оповещение о встрече. С Джанет. Никаких объяснений, только место. Только я и Джанет, завтра в восемь утра, в каком-то офисе, где я никогда не бывала.
Смотрю на сообщение, и внутри разрастается паника. Она будет оценивать мою работу? Она думает, что я плохо стараюсь? Что не справляюсь? Она узнала, что Тору рассказал мне, что наша компания последняя?
«Дыши», – говорю я себе. Но голос в голове повторяет фразу, которую туда поместил Тору: время на исходе. Смотрю на приглашение и со всей необратимостью понимаю, что у меня остался последний шанс удостовериться, что я делаю для Вики все возможное. Абсолютно все, что в моих силах, – чтобы потом сказать это, глядя в глаза Джанет.
Я мечусь по квартире.
Что же сделать первым? С чего начать? Человек может пережить ровно столько, сколько может. Но как люди решают, какие переживания важны?
Когда мы изучали «Эмоции», я откопала исследование про людей, которые бегали голыми на футбольных матчах или на больших парковках. Там это называлось «стрикинг». Бегать в общественных местах полностью обнаженным, – наверное, это страшно воодушевляет, заставляет кровь бурлить и чувствовать себя охренительно живым.
Если Вероника хлопнет дверью, я это сделаю. Через несколько минут закрывается дверь, и эхо от удара долетает ко мне в спальню. Я снимаю пижаму и надеваю кроссовки, туго завязываю шнурки. Стою возле двери, считаю до десяти, открываю дверь, смотрю по сторонам и мчусь по коридору, вниз по лестнице и на улицу.
Мурашки разбегаются по коже. Бедра на внутренней стороне трясутся, грудь скачет вверх и вниз. Никогда еще не бегала быстрее. Кроссовки такие тяжелые, а я как будто вся состою из желе. Сердце колотится и вот-вот вылетит наружу, и да, они были правы, эти сетевые бойцы, хранящие легенды прошлого. Если бы кровь могла бурлить, если бы она могла искрить и безжалостно, нетерпеливо биться внутри вен, так бы это и ощущалось.
Обежав квартал, я возвращаюсь к дому, но палец слишком влажный, и отпечаток не распознается. Камеры подмигивают, но мне все равно. Вики же полезно понимать, что значит нарушить закон, или узнать то чувство, когда тебя ловят на недозволенном?
Вытираю палец о тазовую косточку и говорю себе «дыши, не паникуй», но от этого только перестаю дышать и паникую. Опять поднимаю палец, но, прежде чем датчик реагирует, дверь распахивается.