Страница 91 из 111
Юэ Цинь поднял взгляд на ошарашенную Мэй Линь и растерянного Мертвяка и, не в силах сдержать свой болтливый язык, с улыбкой спросил:
– Господин хочет сказать, что мы, ваши слуги, будем трапезничать вместе с вами?
В последние дни он обучался этикету, но, выросший без семьи и должного воспитания, изначально не понимал сословных различий. Его восхищение и уважение Мужун Цзинхэ преобладали над страхом.
Цин Янь слегка нахмурил брови и только хотел одернуть парнишку за неуместность вопроса, как вдруг Мужун Цзинхэ рассмеялся.
– А почему бы и нет? Да, с завтрашнего дня вы будете трапезничать с вашим господином.
Юэ Цинь замолчал. Он украдкой заметил, как Мэй Линь плотно сжала губы, и ему стало досадно – он даже готов был дать себе пощечину, но, к сожалению, сказанного не воротишь.
Дождь не стихал, а на следующий день и вовсе полил еще сильнее.
Юэ Цинь был родом из Наньюэ. Как он сам рассказывал, в тех краях подобная погода не редкость, поэтому ливень нисколько его не смущал. Он, словно непоседливая обезьянка, целый день сновал по каютам и часто оказывался на палубе под дождем.
А вот владелец судна пребывал в мрачном настроении. Вечером им предстояло пройти отмели Литу. В тех местах и в обычные дни всегда бурлили стремительные потоки, изобилующие подводными течениями, сейчас же, во время непрерывных дождей, их опасность многократно возросла. Единственный выход – ускориться, чтобы достичь отмелей еще засветло: в дневное время вероятность благополучно миновать пороги немного выше. Путники ничем не могли помочь, так что решили не беспокоиться понапрасну.
Мэй Линь, которая всегда отличалась предусмотрительностью, пошла к владельцу судна за промасленной бумагой, чтобы завернуть свои вещи – а еще вещи Цин Яня, Юэ Циня и Мертвяка. В каждый сверток она на всякий случай положила по огниву. До вещей Мужун Цзинхэ и Муе Ломэй ей дела не было.
Цин Янь, наблюдая за ней, после недолгих раздумий тоже решил решил тщательно упаковать важные вещи Мужун Цзинхэ. Принц удивился, но, когда оказалось, что это затея Мэй Линь, его желание отпустить колкость сразу рассеялось. В душе принца смешались нежность, щемящая боль и лютая ревность.
– Она всегда такая внимательная… – прошептал он так тихо, что никто не смог бы расслышать, и обернулся к окну, за которым струились жемчужные нити дождя. Взгляд принца затуманился от нахлынувших воспоминаний.
Цин Янь поднял голову и посмотрел на него, но ничего не сказал – да и что тут скажешь?
За обедом все собрались вместе – после отъезда из Цзинбэя так шумно еще не было. По велению Мужун Цзинхэ все сидели за одним столом, невзирая на статус, и даже две телохранительницы генерала не остались в стороне.
Муе Ломэй чувствовала себя неловко. Во время войн она привыкла делить трапезу и ночлег со своими солдатами, но рядом с Мэй Линь ей стало не по себе. Она не могла понять, откуда у нее такая неприязнь к этой женщине. Может быть, природная несовместимость?
Мэй Линь было не до этого. Поскольку Цин Янь прислуживал Мужун Цзинхэ, а ей следовало быть рядом с супругом, то они с принцем сидели не плечом к плечу, а по обе стороны от Цин Яня. Их с Мужун Цзинхэ разделял всего один человек. Казалось бы, ничего страшного: они теперь чужие, и избегать его незачем. Вот только, подкладывая овощей Цин Яню, который прислуживал господину и не успевал позаботиться о себе, Мэй Линь чувствовала, будто за ее рукой пристально следит хищный зверь, готовый броситься в любой момент.
Она возмутилась и подумала: «Ты больше не мой господин, и не тебе решать, что мне делать». Преодолевая дрожь, пронизывающую тело, она с еще большим усердием стала накладывать Цин Яню еду, пока в миске не образовалась маленькая горка.
– Достаточно, А-Мэй, – смущенно сказал Цин Янь, в то время как остальные тактично делали вид, что ничего не происходит.
Мэй Линь подняла глаза и случайно встретилась с тоскливым взглядом Мертвяка. У нее вдруг возникло необъяснимое чувство вины перед ним. Девушка посмотрела на куриную ножку, к которой он так и не притронулся, затем резко встала, перегнулась через стол и палочками схватила ее, чтобы положить в миску Цин Яня. Однако та была переполнена. Застыв в нелепой позе, Мэй Линь пыталась сообразить, как лучше поступить: может, сначала переложить овощи из его миски в свою? Но в палочках у нее уже была куриная ножка.
За столом воцарилась мертвая тишина. Даже Юэ Цинь выронил палочки от изумления. Наклонившись подобрать их, он на какое-то время замер, но поскрипывающий стул выдавал его тщетные попытки сдержать дрожь. Только сидевший рядом с ним Мертвяк не видел ничего вокруг – его взгляд от начала до конца был прикован к той самой куриной ножке.
Эта сцена выглядела настолько странно, что Мужун Цзинхэ прыснул от смеха, а затем переложил еду из миски Цин Яня в свою. Наконец для куриной ножки, которую держала Мэй Линь, освободилось место. Присутствующие разинули рты от удивления, а Юэ Цинь, поднимаясь из-под стола, вскрикнул и упал обратно.
Цин Янь смутился и не посмел возражать своему господину. Он только строго взглянул на сидящего напротив Мертвяка и, снова склонив голову, принялся есть ножку, думая: «В миске господина столько еды, что вряд ли он нуждается в моих услугах».
Мертвяк наконец расслабился, и на его лице появилась глуповатая улыбка.
Из-за того, что Цин Янь склонился над своей миской, Мэй Линь теперь отлично видела Мужун Цзинхэ – тот обедал чинно и с изяществом. Рядом сидела позеленевшая от злости Муе Ломэй с ее свирепым взглядом. Мэй Линь стало не по себе, и она тихо принялась за еду, больше ничего не подкладывая Цин Яню.
Стук палочек, брошенных на стол, заставил всех вздрогнуть.
– А я и не знала, что ты, оказывается, привык делить еду с рабами, – усмехнулась Муе Ломэй, нарушив всеобщее молчание. – Какой же ты, однако, доступный для народа. Вот так принц.
От этих язвительных слов не только Мужун Цзинхэ, но и Цинь Янь изменился в лице. Мэй Линь, подавляя горечь и гнев, сжала в руке свои палочки. Она понимала, что ей не следует доставлять неприятности Цин Яню. Раньше она была наложницей Мужун Цзинхэ, и ей приходилось многое терпеть. Теперь она законная жена Цин Яня, но по-прежнему вынуждена сдерживаться. Видимо, ей придется жить в покорности до конца жизни.