Страница 111 из 223
Над пустыней
Хильда, молодая коллега Жаннин, смертельно испугалась из-за упрямства пилота: «Однажды мне пришлось пережить очень жесткую посадку из-за проблем с гидравликой: я чуть не задохнулась от ужаса. Но после этого выпила немного портвейна и снова стала летать. Тогда мы уже год летали в Египет: Брюссель — Эйлат, Эйлат — Хургада, Хургада — Брюссель. В Эйлате пилот стал разгоняться по взлетной полосе, а потом — буф — и внезапно остановился. Я была спокойна: может быть, в двигатель попала птица — всякое могло случиться. В тот момент пилот общался с наземной службой. Я все ждала и ждала, но никаких объяснений не последовало. Люди стали спрашивать меня, что случилось, но я и сама ничего не знала. Через пять минут мы снова стали разгоняться, и — хоп — та же самая проблема! И снова тишина. О-ля-ля, подумала я, там что-то не так.
Между тем в кабине пилотов разразился спор: второй пилот хотел остаться в Эйлате, а командир настаивал на взлете. Он хотел добраться до Хургады, потому что там были техники, которые могли осмотреть самолет, а в Эйлате сделать это было некому. Я потребовала, чтобы нам все объяснили — экипаж и пассажиры имеют право знать, что происходит. «Je n’ai pas le temps. Je suis nerveux et ça ne va pas»[145], — ответил командир самолета. Это было неправильно, но я ничего не могла с этим поделать.
Я пробовала успокоить пассажиров и своих коллег. Внезапно я почувствовала, что мы все-таки взлетаем, но что-то показалось мне странным. Мы действительно висели в воздухе, но мы не летели, а парили над пустыней без какой-либо движущей силы. Пассажиры тоже это почувствовали и запаниковали. Я сама поверила в то, что мы разобьемся. На борту был один журналист, и он продолжал задавать вопросы о том, что случилось. Я сказала: «Я знаю так же мало, как и вы!» Я была очень рассержена из-за отсутствия информации.
Через полчаса все закончилось, и мы благополучно приземлились в Хургаде. Оказалось, что один из двигателей не работал вообще. Требовалось четыре дня, чтобы его заменить. Конечно же, пассажиры очень злились. Я попросила командира прийти ко мне после посадки и говорить им au revoir. Он отказался. Атмосфера была напряженной, и нам еще нужно было найти отель для застрявших с нами пассажиров. Что за неразбериха…
Обычно мы доверяем командиру, но после того рейса я уже не могла безоговорочно это делать. Мне так хотелось убежать с того самолета! Моя судьба решалась без меня. В конце концов тому командиру пришлось отчитываться за свой поступок перед начальством. Я тоже должна была написать рапорт, но в тот день я увидела капитана, бледного и выбитого из колеи. Я подумала, что он получил серьезный выговор, но оказалось, что в то утро неожиданно скончался его отец. Я выбросила свой рапорт, подумав, что сейчас для него неподходящее время.
Я просто продолжала работать, но при взлетах и посадках с меня тек пот. Я стала проверять больше вещей, чем обычно. Моя коллега, которая сейчас работает в Brussels Airlines, сказала, что каждый раз во время взлета она думает о том рейсе из Эйлата. Годы спустя, когда я уже не была стюардессой, я по-прежнему испытывала панические атаки. В самолете, в машине, стоящей в пробке, — везде мог начаться приступ клаустрофобии. Если я сейчас отправляюсь в отпуск на самолете, я должна принять таблетку. Глупо, да? И все это из-за того, что тогда нас держали в неведении».