Рывок в будущее

– Не придирайся. Это были эксперименты. Так что там, Степан?

Переходить на русский я уж не стал. Нартов прекрасно говорит по-немецки. Как, впрочем, и все вокруг меня. Даже императрица в присутствии Лины. Язык – это средство коммуникации, а не самоидентификации.

Мне он удобен. Для меня здесь – это второй родной язык. А может, и первый, с учетом того, что я попал прямо в Киль, а не в Москву. Да и образование я в этом времени получил на немецком. Ряда привычных мне слов в русском языке середины XVIII века просто нет. Зачем ломать комедию с патриотизмом на бытовом уровне? Я же не на площади выступаю.

– Запускаю!!!

Где-то за стенами сарая ахнуло, чухнуло, пыхнуло, раздался гудок паровоза, которого еще нет, дальше чем в проекте.

У нас сегодня пробник. Непрерывного производства пока нет. Не освоили. Но движемся. А пока сетка, ткань, листы будущей бумаги в виде целлюлозы. Отжим. Пресс. Сушка. Резка.

Лист. Лист. Лист.

Появился Нартов.

– Здравствуй, Лин.

Кивок.

– Здравствуй, Степан. Ну что? Получилось?

Тот усмехается, размазывая масло с рук по своей морде лица.

– Да вроде. Даст бог. Нужна России бумага. Надо делать.

Киваю.

Да, бумага России нужна. И на стадии монтажа у нас целая производственная паровая бумагоделательная линия. Непрерывная. Немножко опередим прогресс. Ну, буквально на полвека. Жалко, что ли?

А бумага – это вещь в себе. Сама двигатель прогресса. Образование. Библиотеки. Учет. Чертежи. Бумажные ассигнации в конце концов.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 2 августа 1744 года

Я в своем далеком будущем часто задавался вопросом, почему писатели так любят переносить всяких попаданцев во всякого рода правителей, а не в мастеровых или крестьян? Ответ, в общем-то, очевиден. Читатель хочет ассоциировать себя с героем с большой буквы, а не пьянчужкой-крестьянином, который на бровях каждый божий день приползает домой и избивает свою жену. А так – рыцари, романы, красота куртуазности.

Но есть и другой аспект. Крестьянин ничего не может изменить в истории, будь он трижды Ломоносовым. Без весомой протекции сверху это просто невозможно.

Михайло Васильевич приехал к обеду и был радушно принят. Старый друг семьи, столько времени прожили и проработали под одной крышей Итальянского дворца в Петербурге. С Линой у Ломоносовых были чудесные отношения, что и не удивительно, ведь мы с моей, тогда еще будущей, женой вытащили (буквально вырвали) маленькую Катеньку Ломоносову с того света.

– Как дела, Михайло Васильевич?

Профессор и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета степенно раскрыл папку с бумагами.

Я внутренне усмехнулся. Как юлили на его защите недоброжелатели из немцев, но проголосовать против никто не посмел. Три новых химических элемента. Водород, кислород и азот заставили говорить всю Европу о Санкт-Петербургской академии. Тут, если мы злопыхателям отставку дадим, так не факт, что потом где-то за границей в приличное место примут. Так что Михайло у нас теперь «доктор философии». Потому как, кроме докторов богословия, права, медицины и философии, в этом мире нигде нет других докторов наук.

Отыгрались, впрочем, немцы на Университете. Сентябрь на носу, а толком же еще ничего нет. Академия не торопится свой университет в свободное плавание пустить. Бегают как заведенные ректор и некоторое количество энтузиастов. Здание нашли, скоро холода, а у нас там конь не валялся. Да и оборудование пока только в Академии и есть. Там же есть и преподавательские кадры. Кадры недовольные, но какие уж есть.

Но, как известно, дорогу осилит идущий. Хотя, в нашем случае, дорогу осилит ползущий. Но надо же что-то делать!

– Государь, заявки возможных новых студиозусов уже есть. Часть уже допущена к испытаниям на поступление. Но университету многое нужно для начала учебного года. Сожалею, но ведомства ее императорского величества крайне нерасторопны в этом деле.

– Миша, со всем уважением, давай пока без умных бумаг. А то прямо челобитную принес. Что надо?

Усмешка.

– Петр, друг мой. Нужно – все.

– Чай будешь?

– Буду.

– Вот и славно. Сейчас заварю. А ты быстро придумай мне конкретный ответ, который ты хочешь от меня получить.

– Дело не хитрое. Я ж зачем-то приехал к тебе.

– Рюмочку?

Михайло лишь покачал головой.

– Давай вечером. Ты ж не выгонишь меня в ночь из Ораниенбаума?

– Тебя – нет. Но, в целом, так чаще всего и бывает. Но не для друга семьи.

Чай подан.

Ломоносов вдыхает аромат.

– Божественно. Как Лина?

– Вашими молитвами. Все хорошо. Она скоро подойдет. Пока разбирается с бумагами по петербургским богадельням, а там, сам понимаешь, дел невпроворот. Матушка же там экономию навести хочет. Ищем вот еще где взять денег на Сиротский дом. Мы-то дадим, но это же не вариант на постоянную основу. Нужно искать благодетелей среди общества. Меньше на балы и кутежи потратят. Уверен, что Лина рада тебя будет видеть.

– Жена моя передавала вам искренний привет. Она каждый день молится о вашем здравии.

Киваю.

– Спасибо, Миш. Ей тоже привет от нас с Линой. Так на чем мы с тобой остановились?

– На проблемах. Петр, прости, но мы не готовы к открытию университета.

Вот тоже мне новость.

– В чем проблема? Только прошу тебя, как друга, давай без фантазий типа «во всем». Ты бы не приехал ко мне, если бы не имел своего видения решения.

– Деньги и кадры. Студиозусы в первую очередь. Охочих-то да разумных и так со всей страны везем. Но сколько их возьмешь на казенный кошт? Ассигнований нет толком. А богатая публика особо учиться не хочет. Как минимум у нас. И в России вообще.

Пожимаю плечами.

– Только в деньгах вопрос?

– Не только, – вздыхает Михайло, – немало способных, но малограмотны они. Сразу университет не потянут.

– Эка невидаль, ты же сам этот путь прошел.

– Вот и хочу, чтобы учеба их, как у меня, надолго не затягивалась.

– Что предлагаешь? – смотрю на Ломоносова.

Он вздыхает.

– Школу бы какую для взрослых измыслить, чтобы мы могли там учить, а то, прости, не все как я, не готовы сидеть с малышами.

– Так тебя же не это не остановило, Михайло?

– Меня да, но многим уже самим семью кормить, – досадует ректор, – даже на казенный кошт они учебу с работой не потянут.