Рывок в будущее

Часть первая. Крест императорской фамилии. ANTE SCRIPTUM

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года

– Ваше императорское величество, – Бестужев елейно поклонился императрице, – вот новые расшифровки писем французского посла. Шетарди пишет, что русская царица «несправедливо чинит и власть свою, не рассудив, употребляет» и многие вас уже не хотят, и это терпеть.

– Фамилии нетерпеливых пишет? – устало спросила императрица.

– Нет, Матушка, но круг его друзей у нас есть.

Как же вымотал ее этот «партикулярный друг». Она бы и не выписывала его у Парижа, но дело задумано великое. И Жан-Жоакен ей нужен здесь и сейчас. Как свидетель и приманка, будь он проклят.

– Полноте, граф, – спокойно продолжила Елисавета, – у него в друзьях половина столицы, мне гнева на пустую болтовню летом хватило, хотела бы, могла маркизу еще в декабре голову за «слабоумную развратницу» снесть.

Вице-канцлер снова поклонился. Француз от него никуда не денется. А вот намек на напрасную опалу его брата ценная весть.

– Как там, Михаил Петрович в вотчине отдыхает? – меняя тему, продолжила царица.

– Спасибо, Матушка, пишет, что здоровье поправил, – Бестужев немного замялся, но лучше уж он сам первым сообщит эту весть, – Анна Гавриловна двойню третьего дня родила.

– Анна Гавриловна? – напряглась собеседница. – Кого?

– Мальчик и девочка, – ответил Бестужев – точнее девочка и мальчик.

Императрица, прикинув что-то и улыбнувшись, спросила:

– И как назвали?

– В честь матушки жены брата дочку Домной, и в честь батюшки вашего назвали сына Петром, – граф внутренне сжался весь.

– Хорошие имена! – радушно произнесла Елисавета. – Поздравь «молодых», хотя нет, сама поздравлю и подарки пошлю.

У вице-канцлера отлегло от сердца.

– Отпиши брату, что летом может приезжать сам в столицу, – продолжила даровать милости царица, – и подумай, в какой земле ему место посланника нашего есть.

Бестужев поклонился.

– Ступай.

Вспотевший дипломат галантно выкатился в двери.

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года

Да, Бестужевы умеют удивить! Все напряжение от гнетущего багрянца стен тронной палаты у Елисаветы Петровны испарилось. Теперь бы еще Корфа перетерпеть.

Граф вошел и, после обычного приветствия и кивка императрицы, начал речь:

– Все исполнено, моя государыня. Анна Леопольдовна и Антон Ульрих разделены в Раненбурге. Дочери оставлены при матери с Менгден.

– А Иван?

– Определен в семью. Алексей Григорьевич объяснил зятю, в чем его честь.

– Ты лично смотрел, Николай Андреевич? – озаботилась Елисавета.

– Так точно, государыня, на крайний случай все нужные люди на месте есть.

– Ну, даст бог, не понадобится, – глядя на лик Христа, императрица перекрестилась. – Но, смотри за этим. Дело, сам понимаешь…

Подполковник Корф поклонился.

Теперь самое трудное. Петруша может говорить что угодно, но это будет ее души грех.

– Двинец?

– Найден, государыня.

– Похож?

– Как близнец, – ответил Корф сухо.

– А как не умрет?

– Недолго ему, государыня, вашей вины в том не будет, – выдохнул граф.

– Когда?

– Думаю, скоро.

– Значит, собираться надо, – собранно сказала Елисавета Петровна, – надеюсь, за месяц все будет кончено?

Корф кивнул и выпрямился.

– Идите, Алексей Григорьевич, – императрица перекрестила его, – и не сомневайтесь, это не ваш, это мой крест.

Глава 1. Высочайшие проводы

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 29 апреля 1744 года

– И как я выгляжу?

Лина кивнула.

– Печально.

– Что ж… И ты там не наряжайся. Не праздник.

Невеста лишь хмыкнула.

– Что я, родственников не хоронила? В Германии мрут не меньше, чем в России.

Киваю.

– Да. Мои родители, например.

Впервые вижу Лину в смущении и некоторой растерянности. Досадует, что ляпнула лишнего.

Не подумав.

– Прости. Я не хотела.

– Ничего. Это было давно. В общем, прошу тебя, скорби умеренно. Ты ведь его даже и не знала лично?

Кивок.

– Но он – ребенок.

– Чужой ребенок. Они через одного мрут. Не надо показных страданий. Просто печально постоишь рядом со мной, и гроб уйдет в последний путь.

– Что мне надеть к случаю?

– Дорогая, я в женских нарядах ничего не смыслю, как и любой мужчина. Красиво, глаз радуется и хорошо. А что как называется, я не знаю. Любой нормальный мужчина помнит только была ли женщина одетой или раздетой. И то не всегда.

Возлюбленная хихикнула.

– А серьезно?

– Просто печаль. Траур, но в меру. Там будет много публики, в том числе послы всякие заморские, и за нашей скорбью будут внимательно смотреть. Так что давай обойдемся без театра.

Усмешка.

– Как скажешь, любимый. Когда едем?

– Через час. Ты успеешь собраться.

Кивок.

– Тогда я пошла собираться.

Придирчиво смотрю на себя в опустевшее от Лины зеркало. Державные похороны – дело зело ответственное.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 29 апреля 1744 года

Моросит дождь. Холодный. Погода просто отвратная. Даже коренным жителям Санкт-Петербурга (если такие вообще имеются в природе) хочется немедленно удавиться от скуки и безысходности.

Процедура весьма печальна. Я сравнительно давно в этом времени, но никак не могу свыкнуться с уровнем детской смертности. Младенцы и в мое время умирали с ничего. Просто захлебнулся в собственных слюнях. Лежал на спине. Или другое что. В третьем тысячелетии медицина могла много чего, но не могла даже объяснить СВДС – синдром внезапной детской смерти.

А на улице у меня XVIII век. Тут, как ни крути, медицина в эти времена, мягко говоря, весьма условная. Даже Иоанна Антоновича, маленького, лечили кровопусканием. Результат вон в том продолговатом помпезном ящике.

Идет дождь, потому гроб закрыт, и мы все идем в собор.

Много провожающих в последний путь. Император как-никак. Мы с Матушкой в первых рядах.

Державные похороны.

Церемония.

Честь по чести.

Умер малолетний соправитель Российской Империи. Все почести, которые предусмотрены протоколом. Петропавловская крепость, мраморная могила и белоснежная плита с православным крестом. Надпись золотом: ИОАНН ТРЕТИЙ АНТОНОВИЧ.

Мальчик, который не успел понять, в какие

игры

он рожден играть.