Рывок в будущее

Девочка кивает и указывает на вкусняшки. Лина улыбается и накладывает ей в тарелку. Катя слышит все хуже и, как следствие, плохо говорит. Удар головой о каменный пол во время восстания гвардии против узурпаторши (ее матери) не прошел даром.

Потенциальная императрица Всероссийская Екатерина Вторая, с аппетитом и удовольствием вкушает пирожное и запивает его свежим ягодным соком.

Будущая императрица Екатерина Алексеевна потчует воспитанницу вкусностями.

Императрица Елизавета Первая сейчас, вероятно, у себя в Зимнем дворце и правит Империей.

Да, после официальной смерти ее старшего брата Ивана Третьего, именуемого в мое время Иваном Шестым (спасибо верноподданническому прогибу Карамзина), она – потенциальная императрица. До меня. Со мной. Вместо меня. Тут, как бог даст.

Почему Катя у нас в семье? Ну кроме известного христианского человеколюбия? Потому, что это малолетнее чудо – наш смертельный враг. Она – наш приговор, вдруг что. Если старшая ветвь и заговорщики вокруг нее решат избавиться от представителей младшей ветви, то есть от нас и от меня лично.

Катя – наша смерть. Ну, для Лины, может быть, она – просто вырванный язык и монастырь где-то в глухой Сибири, но для нас с Матушкой – точно плаха. Или просто удавка. Поэтому эта милая девочка здесь, в этом уютном саду, и уже стала частью нашей с Линой семьи.

Катя уже освоилась и даже не плачет. Говорить ей трудно, но от фактически глухой другого ожидать невозможно. Я с ней усиленно учу жестовый язык, надо же как-то общаться с воспитанницей. Учу буквам. Она совсем не дура, хоть и мелкая. Схватывает все буквально на лету.

Лина спросила у нее, что ей еще предложить. Жестами, понятно. Она тоже быстро учит язык, благо носитель языка (я) сидит рядом.

Катя кивнула и указала на блюдо с клубникой со сливками.

Конечно, тут же получила. Даже собакену кинула, но тот почему-то не стал есть клубнику. Лизнул сливки и все. Пришлось бросить ему кусок балыка.

Мы занимаемся с ней.

Многие люди думают, что глухонемые не слышат звуков. Это так, но не совсем. Некоторые не слышат совсем, но прекрасно ощущают низкие частоты. Другие их даже слышат. Можно сколько угодно петь песни им прямо в ухо, и они ничего не услышат, а вот гул далекого самолета в небе – услышат. Сам за единокровной теткой не раз такое наблюдал. Дед до войны от бабки ушел, но успел, до своей героической гибели под Москвой, брата и сестру моей маме заделать. Вторая жена деда умерла в сорок втором, тысяча девятьсот который. Дочь ее Лизавету, двухлетнюю, потерявшую слух после скарлатины, забрала моя бабушка, а сына приняли к себе родственники их матери.

Баба Инесса даже в школу для глухих перешла тогда. Потом она лет десять ею руководила. Так и получилось, что бабка учила тетку Лизу и меня языку жестов с двух лет вместе, да и потом я у нее бывал в школе часто.

А Катенька не совсем еще глухая. И, честно сказать, я не знаю, до какой степени прогрессировала ее глухота на самом деле. Медицина тут – одно название. Тем более, как тут опираться на какие-то мутные записи непонятных авторов.

Для них – глухая и глухая. Было бы сказано.

Просвещенный XVIII век темен в своей сути. Вот в массовом сознании немцами считаются все, кто из Европы и не говорит по-русски. А итальянец ты, испанец, француз или англичанин – без разницы. Все сплошь немцы.

И, конечно, вероисповедание. Собственно, наций еще нет как таковых. Поэтому так легко меняются флаги и верность службы для дворян. Нет наций. Просто нет. Язык есть, но многие знают много языков. Служат конкретной короне и государю. Особенно, если корона, которой ты теперь служишь, лояльно или терпимо относится к твоей религии.

Но условный православный грек или грузин – он ведь почти русский. Даже если ты его не понимаешь. А самый верный русской короне Миних – подозрительный немец. Да что там Миних. Я сам тому пример. Для масс и общества Лиза – русская. А я – немец. И ничего с этим не поделать. И Лина – немка. Хоть мы и приняли православие.

К чему я это? С чего завелся?

Да ни с чего, собственно. Читал вечером донесения. После высылки Шетарди кучка, которая кружила вокруг француза, начала примыкать к моей голштинской партии. Да, есть и такая. Сбиваются в кучу немцы и европейцы. А я, типа, их лидер и защитник их интересов. Смешно, но политика и интриги вещи совсем не смешные.

Или вот пример. Мы прекрасные друзья с Лешей Разумовским, князем-супругом императрицы. Мы часто вместе играем в шахматы или в кости. Болтаем. Пьем. Обсуждаем всяко-разно. Но он – лидер русской партии при дворе, а я, соответственно, лидер немецкой.

И гнобившие Ломоносова немецкие академики считают меня своим, а вот русская партия – совсем не обязательно.

И будете смеяться, но я до сих пор говорю по-русски с акцентом. Не могу перестроиться на местный диалект, коих так много. Поэтому все списываю на то, что русский язык для меня не родной.

Утром проснулся и вдруг поймал себя на мысли, что сегодня я думаю на немецком. Нет, в основном, конечно, я думаю на родном мне русском. НА ТОМ РУССКОМ. Из моего будущего. Но факт есть факт – на немецком я тоже думаю. Равно. Про Лину и говорить нечего.

Для всякой династической генеалогии и геральдики мы с Линой и дети наши вовсе никакие не Романовы.

Гольштейн-Готторпы.

Лина еще и из гессенского ответвления Лувенского дома, а те пошли от лотарингских Ренигардов… Ни разу не славян, а вполне, по прародительнице, настоящих Каролингов… Тех самых. От Карла Великого. Мы, Ольденбурги (в моем лице), попроще чем, род Лины, и на двести лет «моложе». Но тоже скорее фризы, как и сам Рюрик, чем венеды.

Но ведь Рюрика призвали? Чем я хуже Рюрика? Или Рюрик не русский? Хоть и варяг.

Запутано все. В моем будущем патриотам было легко рассуждать. Этот русский, а этот – нет. А как понять? Ссыльный Миних – русский или немец? Или русский немец? Или… Короче, потри русского и увидишь татарина. Или немца. Или шведа. А шведа потрешь – русского отыщешь.

Может, финны меня и приняли, что для них я не русский цесаревич, а вполне себе европейский монарх. Пусть и не такого уж большого герцогства. Но зато вполне понятный.

И я не думаю, на каком языке говорю в данный момент. Знаю эти языки примерно одинаково и говорю на них примерно одинаково.

Вопросительно смотрю на Лину.

– Вина?

Любимая жена отрицательно качает головой.

– Лучше чаю.