Рывок в будущее

– Благодарю, – оборачиваюсь к Лине:

– Дорогая, позволь тебе представить управляющего дворцом и всем нашим тут хозяйством.

Тот перед великой княжной попытался валенками изобразить щелканье каблуками, ничего понятно не вышло, но Лина приветливо улыбнулась.

Офицер четко и выверенно кивнул головой.

– Ваше высочество, разрешите отрекомендоваться. Майор артиллерии Арцеулов Аристарх Модестович. Имел честь быть представленным Петру Федоровичу в перерыве между штурмами крепости Гельсингфорс в сорок втором. Крепость мы тогда с женихом вашим взяли на бебут!

Усмехаюсь. Старый подхалим. Шучу. Он бравый и умный вояка. А бебут – это моя укороченная пехотная полусабля, выручавшая меня не раз. И в ночном лесу от стаи волков, и под стенами Гельсингфорса во время крайней войны со шведами.

Киваю.

– А еще, дорогая, Аристарх Модестович – наш сосед, у него деревня недалеко от Ново-Преображенского, и большой любитель шахмат. Так что рекомендую.

Лина улыбнулась и протянула руку для поцелуя. А она это делает вне высшего света не так часто.

– Рада познакомиться.

Управляющий галантно поцеловал руку великой княжны и будущей хозяйки.

– Это честь для меня, ваше высочество.

Кивок.

– Для вас – просто Екатер’ина Алексеевна.

– Благодарю, Екатерина Алексеевна.

На русском Лина говорила все

исчё

слабенько, писала еще хуже, гессенский акцент никуда не делся, она старалась, учила язык и произношение. Здороваться ей приходилось часто, потому, при знакомствах, она говорила по-русски. Но она ничуть не стеснялась говорить на родном немецком в сложных ситуациях.

Я не возражал особо. Со временем научится. Времени у нас вагон.

Времена французского для русской аристократии еще не пришли. А может, и не придут. Пока обойдемся немецким. Высший свет и многие офицеры владели им, в той или иной степени. Вплоть до… как шутили в моем будущем: «Говорить не могу, читаю со словарем». Да и много сейчас тут немцев со шведами.

А потом и Лину в части русского языка подтянем, и остальных в чувство приведем.

Мне торопиться некуда. Впереди лет двадцать. Матушка со своим обмороком в дороге, напугала, конечно, но, слава богу, вроде обошлось. Непраздна Матушка. А тут еще поставленной мною печью ее возок перетопили. Довезли до Всехсвятского, отдохнула государыня немного и въехала в Москву под Рождество. Даже царские часы и божественную литургию отстояла. А то, честно сказать, я уже испугался, что она решила досрочно богу представиться и корону свою на меня сбросить. Нет-нет, Матушка. Живи долго и счастливо. У меня и так дел хватает, и без интриг двора, и без происков иных держав.

Так что, Боже, царицу храни!

Тем более что угроза заговора и переворота никуда не делась. Сидим, как на пороховой бочке. Матушка тасует туда-сюда чиновников, войска, наших родственников сидельцев и самого малолетнего императора Иоанна, меняет спальни, в которой спит в Зимнем дворце этой ночью. Триста лейб-кампанцев, что те триста спартанцев – последний редут в защите Матушки, ибо знают, что их убьют первыми, вдруг что. Тайная канцелярия работает без устали, а дыба у генерала Ушакова готова допрашивать без перерывов на обед. Но уверенности нет никакой. Нет у меня уверенности, что ночью не прискачет гонец и не сообщит, что в столице или Первопрестольной случился государственный переворот и престол возвращен законному императору Иоанну Третьему, именуемому в моем прежнем веке Шестым. И тогда мне придется хватать Лину и скакать к верным частям, пытаясь возглавить подавление мятежа против Елизаветы Петровны. Или меня самого, если я уже вдруг император.

Весело у нас.

Так и живем.

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВО-ПРЕОБРАЖЕНСКОЕ. ДВОРЦОВЫЙ ПАРК. 10 февраля 1744 года

Зима в Подмосковье – это вам не зима в Питере. Даже в моем столичном Итальянском дворце зимой сыро и холодно, никакие камины не спасают. Протопить весь огромный дворец невозможно. Да и дорого очень. Потому и обитаема только часть дворца, остальные залы и помещения, которые не используются, просто изолируются, в том числе и утепляются, чтоб холод и сырость не шли в жилую часть. У Матушки в Зимнем еще хуже. Во-первых, Зимний находится на побережье и с моря все время дует сырой промозглый ветер. Во-вторых, во дворце слишком много помещений, которые так или иначе периодически используются. А их нужно топить. Да и вообще, Петербург построен у моря, посреди рек и болот. Климат отвратный даже летом, про зиму и говорить нечего. Угораздило же деда там строить…

Проблему с паровым отоплением дворцов я не решил пока. Ветхий дворец Меншикова. Проще новый, по уму, построить. Но не сейчас. Да и не хочу светить лишний раз технологии. Разного рода иностранные лица часто бывают и в Зимнем, и у меня. Зачем показывать прогресс? Я хочу хотя бы лет пятнадцать форы. И не только в части отопления дворцов. Пароходы те же. И многое другое. Не зря говорят, что терпение – одна из главных добродетелей.

Потерпим. Христос терпел и нам велел, как говорят в народе.

Мы с Линой гуляем по парку. Дворец она уже обозрела. Прошлась по всем залам и комнатам. С балкона поглядела вдаль, оценив. Моя невеста по-хозяйски осматривает не только достопримечательности, но и хозяйство, которое отнюдь не народное, а вполне частное.

– Петер, а что тут будет?

Она указывает на засыпанное снегом явно незаконченное строительство у стены дворца.

– Думаю сделать зимний сад, так, чтобы с дворцом соединялся. Выпишем растения всякие. Птички поют.

– Петер, но Зимний сад – это очень дорого отапливать. Даже в Европе мало кто может себе это позволить.

Улыбаюсь. Хозяйственная моя.

– Придумаем что-нибудь. Паровые машины должны помочь с центральным отоплением. Там, правда, мороки много еще, сами паровики, насосы, трубопроводы, радиаторы. Надеюсь, за год сделают. И для сада, и для дворца, и для мастерских. Склады с углем и дровами, подвоз организовать, рабочих. Много и по технической части нужно сделать. Пойдем внутрь мастерской, я тебе покажу котел и насосы.

Мы заходим, и невеста моя с большим любопытством рассматривают металлические чудища.

– Это все работает?

Усмехаюсь.

– Работает. Только недолго и опасно. Надо довести до ума. Поэтому в действии я пока тебе показывать не хочу. Мало ли что. Зачем нам нехорошие приключения.

Кивок.

– Ничего, любимый, я подожду. Я тебя больше ждала.