Страница 96 из 101
Жестче. Медленнее. Так, что я вцепилась пальцами в его рубашку и почувствовала под тканью напряжение мышц. Кирилл подхватил меня за талию, прижал к себе, но не сдавил. Я сама сделала шаг ближе. Сама провела ладонями по его груди, к плечам, к шее. Сама потянула его рубашку из брюк, и этот простой жест почему-то оказался важнее, чем я ожидала. Не меня раздевали. Я тоже хотела. Я тоже брала.
Пуговицы поддались не сразу.
Руки все-таки немного дрожали.
— Нервничаешь? — спросил он у моих губ.
— Да.
— Из-за меня?
— Из-за себя.
Он замер.
Я выдохнула и сказала честно:
— Я давно не была с мужчиной так, чтобы это было только потому, что я хочу. Не потому, что жена. Не потому, что давно пора. Не потому, что проще согласиться, чем объяснять, почему нет.
Кирилл очень медленно убрал руку с моей талии.
Не отстранился совсем. Но дал больше воздуха.
— Тогда мы не будем спешить.
Я посмотрела на него.
И в этот момент, наверное, окончательно перестала бояться именно его. Себя — еще да. Своих старых привычек — да. Того, что утром станет неловко, — возможно. Но не его.
— Я не хочу медленно из страха, — сказала я. — Я хочу медленно, потому что мне хорошо.
Он смотрел на меня так, что внизу живота тяжело потянуло.
— Это можно.
Простые слова.
Но у меня от них едва не подкосились ноги.
До спальни мы дошли не сразу. Сначала я все-таки расстегнула его рубашку. Нормально. Без боя с пуговицами, которые в самый ответственный момент решили защищать мужскую честь. Провела ладонями по его груди, по теплой коже, по жестким мышцам живота. Он стоял неподвижно, позволяя мне смотреть и трогать, и от этого я чувствовала себя не неловкой, а смелой. Не юной, не неопытной. Просто женщиной, которая заново вспоминает свои руки.
— Ты слишком хорошо выглядишь без рубашки, — сказала я.
— Это претензия?
— Скорее жалоба. Мне теперь сложнее сохранять трезвость.
— Тебе не нужно.
Я подняла глаза.
— Нужно. У меня дети.
— Сейчас ты здесь.
Да.
Сейчас я здесь.
Не в суде. Не у школьного кабинета. Не в маминой кухне. Не перед калиткой. Не в кабинете юриста.
Здесь.
С мужчиной, которого хочу.
Эта мысль прошла по телу горячей волной.
В спальне было полутемно. Большая кровать, темное покрывало, свет из окна. Ничего лишнего. Кирилл остановился у края кровати и посмотрел на меня, ожидая. Не командуя. Не торопя.
Я сама сняла платье.
Руки уже не дрожали.
Почти.
Он смотрел молча. И в его взгляде не было привычной оценки, к которой я слишком долго была готова: поправилась, устала, не такая, как раньше, кожа уже не двадцатилетняя, живот после двух беременностей не журнальный, грудь не из рекламы белья. Нет. Он смотрел так, что все эти внутренние замечания постепенно теряли голос.
— Не смотри так, — сказала я тихо.
— Как?
— Будто я…
Я не договорила.
Будто я красивая. Будто желанная. Будто не женщина после развода, не мать двоих детей, не уставшая бывшая жена, а просто я.
Кирилл подошел и коснулся губами моего плеча.
— Будто ты мне нравишься?
Я закрыла глаза.
— Да.
— Придется привыкать.
Смешок вышел нервный. Взрослый, усталый и почти счастливый.
— Ты невозможный.
— Ты уже говорила.
Он расстегнул застежку бюстгальтера не торопясь. Провел ладонями по спине, к лопаткам, ниже. Я вздрогнула, когда его рот коснулся груди. Не от страха. От ощущения, что тело слишком долго жило вполсилы и теперь не знает, как выдержать полную громкость.
Он не спешил.
И не был мягким в привычном смысле. В нем оставалась та же собранная требовательность, от которой в офисе люди выпрямлялись на стульях. Только сейчас она была направлена не на работу. На меня. На то, чтобы услышать каждый вдох, каждую задержку, каждое движение навстречу. Он целовал меня так, будто изучал, но не разбирал на части. Ласкал так, будто имел право только на то, что я сама отдаю.
И я отдавала.
Сначала осторожно. Потом уже без этой внутренней бухгалтерии, где каждая ласка взвешивается: правильно ли, не слишком ли, не рано ли, не глупо ли. В какой-то момент я сама потянула его к себе на кровать, сама расстегнула ремень, сама не отвернулась, когда он снял с меня последние остатки белья.
— Презервативы в сумке, — сказала я, когда он потянулся к тумбе.
Кирилл замер.
Потом посмотрел на меня.
— Ты подготовилась.
— Мне тридцать пять, Кирилл. Я могу забыть купить хлеб, но не это.
Он неожиданно рассмеялся. Тихо, коротко, низко. И этот смех окончательно снял то напряжение, которое еще держалось между нами тонкой ниткой.
— В тумбе тоже есть, — сказал он.
— Еще лучше. Взрослые люди в доме.
— Очень.
Он достал презерватив, но не сразу вернулся к главному. Снова поцеловал меня, провел рукой по животу, бедру, коснулся между ног. Я резко вдохнула и поймала его запястье. Не чтобы остановить. Чтобы удержаться.
— Слишком?
— Нет.
— Скажи, если будет слишком.
— Скажу.
И я сказала бы.
Наверное, впервые за много лет действительно сказала бы.
Он ласкал меня пальцами медленно, уверенно, наблюдая за мной так внимательно, что сначала хотелось спрятаться. Потом — уже нет. Я перестала думать, как выгляжу. Перестала контролировать лицо. Перестала быть правильной. Просто дышала, двигалась навстречу, сжимала его плечо, когда удовольствие становилось почти невыносимым. И когда меня накрыло, я не сдержалась. Не заглушила звук в подушку. Не извинилась. Просто позволила себе сорваться.
После этого он долго целовал меня в шею, в плечо, в висок, пока я приходила в себя. Никаких победных фраз. Никакого самодовольства. Только его тяжелое дыхание у моей кожи и рука, удерживающая меня рядом.
— Все хорошо? — спросил он.
— Теперь да.
Голос прозвучал хрипло. Совсем не так, как в офисе. И от этого мне стало смешно.
— Что?
— Думаю, завтра на работе будет сложно смотреть на южный блок.
— Южный блок ни в чем не виноват.
— Он просто рядом с тобой в голове теперь лежит.
— Переживет.
Я опять засмеялась. Уже спокойнее.
Потом он вошел в меня.