Страница 92 из 101
— Я знаю.
Пауза.
Сердце бьется ровно. Быстро, но ровно. Не как у девочки, которая не знает, что делает. А как у взрослой женщины, которая слишком хорошо понимает, что любое решение имеет последствия.
— Сейчас я не хочу, чтобы вы отходили дальше, чем нужно, — говорю наконец.
Он не двигается. Даже выражение лица почти не меняется. Только взгляд становится темнее, внимательнее.
— Алина.
Имя звучит впервые так. Не «Кравцова». Не рабочее. Не сухое. Мое.
От этого в груди становится тесно.
— Я не готова ни к каким обещаниям, — говорю сразу. — И не хочу, чтобы вы были щитом, спасателем, доказательством, что я кому-то нужна, или способом забыть Максима. Я вообще сейчас не самый удобный человек для романтики. У меня дети, развод, работа, страхи и папка с документами, которая, кажется, уже часть личности.
— Я заметил.
— Но я не хочу врать себе, что между нами ничего нет.
Вот теперь тишина становится совсем плотной.
Я сказала.
Не красиво, не идеально, не с подготовленной речью. Зато честно.
Власов медленно обходит стол. Останавливается не близко. Оставляет расстояние. Как всегда. Не берет без разрешения даже пространство.
— Я не буду торопить вас, — говорит он. — И не буду пользоваться вашей уязвимостью.
— Я знаю.
— Не знаете. Проверяете.
— Да.
Он кивает. Принимает даже это.
— Проверяйте.
Вот после этого мне хочется то ли рассмеяться, то ли заплакать. Потому что я привыкла, что недоверие обижает мужчин. Они начинают доказывать, давить, требовать веры авансом. А этот просто говорит: проверяйте. Как будто доверие — не подарок, который я должна вручить сразу, а работа, которую он готов делать.
— Вы невозможный человек, — говорю тихо.
— Полезный свидетель, насколько помню.
Я улыбаюсь.
— Уже не только свидетель.
Он смотрит на меня так, что улыбка сходит сама. Не от страха. От того, что между нами наконец перестает прятаться за судами, документами и официальными формулировками то, что давно стояло рядом.
— После работы, — говорит он. — Мы можем выпить кофе. Не здесь. Не как руководитель и сотрудница. Если вы захотите.
Взрослое предложение. Простое. Без нажима. Без «я заеду». Без «я решил». Если захотите.
Я думаю о детях, о маме, о том, что вечером нужно купить молоко и забрать Сонины колготки из пункта выдачи. О том, что развод еще идет. О том, что я еще не умею быть женщиной вне брака. О том, что могу испугаться и отступить. И это тоже будет нормально.
— Сегодня не могу, — говорю. — У Дани психолог, потом ужин, потом уроки.
— Хорошо.
— Но в пятницу могу. На час. Кофе. Без машины. Я сама приеду.
Он почти улыбается.
— Разумеется.
— Не смейтесь.
— Я не смеюсь.
— Врете.
— Немного.
Я встаю.
У двери оборачиваюсь.
— И это не спасибо.
Он понимает сразу.
Взгляд становится серьезным.
— Я знаю.
Вот теперь можно выйти.
В пятницу я действительно приезжаю сама.
Не в ресторан. Не в красивое место с вином и скатертями. Просто в маленькую кофейню недалеко от офиса, где достаточно тихо и никто не знает ни Максима, ни Кристину, ни Сониного зайца. Мама сидит с детьми. Даня ворчал над математикой, Соня выбирала карандаши, дом жил своей обычной жизнью. Я впервые за долгое время ушла не в суд, не к юристу, не на работу и не за лекарствами. А на кофе.
С Кириллом.
Пока ехала, три раза хотела развернуться. Не потому, что не хочу. Потому что хочу — и это как раз страшнее. В тридцать пять желания уже не кажутся безопасными просто потому, что они приятные. Ты знаешь цену ошибкам. Знаешь, как долго потом выгребать. Знаешь, что мужчина может сначала смотреть на тебя как на женщину, а потом перестать замечать, как ты стоишь у плиты в старой футболке. Знаешь слишком много.
Но все равно приезжаешь.
Он уже там. Конечно. Сидит у окна, перед ним чашка кофе. В темной рубашке, без пиджака. Поднимает глаза, когда я вхожу, и у меня на секунду сбивается шаг.
Не по-девичьи.
По-живому.
Я сажусь напротив.
— Добрый вечер, — говорю.
— Добрый.
— Я приехала сама.
— Вижу.
— И уйду сама.
— Не сомневаюсь.
— Хорошо.
Он смотрит с той самой едва заметной усмешкой, которую я уже научилась распознавать.
— Вы всегда озвучиваете условия встречи в первые тридцать секунд?
— Теперь да. Очень удобно. Меньше недоразумений.
— Справедливо.
Мы пьем кофе.
Говорим сначала о работе. Так проще. Потом о детях. Он слушает внимательно, но не лезет советами туда, где его не просят. Я рассказываю, что Соня объявила зайца собственником дома, Даня начал рисовать калитки, мама хочет завести отдельную папку для чеков на детей и уже купила для нее разделители. Власов слушает, и я вдруг понимаю, что мне не нужно в этом разговоре казаться легче, чем я есть. Не нужно шутить, чтобы спрятать усталость. Не нужно быть красивой версией себя. Можно быть женщиной после развода, с детьми, страхами и недопитым кофе.
И это почему-то очень много.
Когда мы выходим из кофейни, уже темно. Осень пахнет мокрым асфальтом и холодом. Я застегиваю пальто, он стоит рядом. Не предлагает машину. Помнит. Просто спрашивает:
— До остановки проводить можно?
Я думаю секунду.
— Можно.
Мы идем молча.
Не неловко. Тихо.
У остановки я останавливаюсь. Автобус будет через семь минут. На табло так написано. Очень удобно, когда хоть что-то в жизни честно показывает время ожидания.
— Спасибо за кофе, — говорю.
— Это было кофе. Не спасательная операция.
— Я помню.
Он смотрит на меня.
И я понимаю, что если сейчас сяду в автобус и уеду, все будет правильно. Хорошо. Безопасно. Мы продолжим осторожно, медленно, взросло. Кофе по пятницам, разговоры, границы, дети, развод, работа. И это хороший путь.
Но еще я понимаю другое.
Я слишком долго жила так, чтобы все было безопасно для всех, кроме меня.
Делаю шаг ближе.
Не он. Я.
Кирилл не двигается. Только взгляд меняется.
— Алина?
Вопрос в одном имени. Не предупреждение. Не требование. Проверка.
Я поднимаю лицо.
— Это тоже не спасибо.
И целую его сама.