Страница 90 из 101
И это не красивая сцена примирения взрослых людей. Нет. Это работа. Сухая, неприятная, нужная. С формулировками, условиями, замечаниями, поправками. Место проживания детей — с матерью. Общение с отцом — два раза в неделю по предварительному согласованию, один выходной через неделю, первое время без ночевок до рекомендации психолога. Никаких третьих лиц на встречах с детьми без моего письменного согласия и заключения специалиста. Никаких контактов Кристины с Даней и Соней. Никаких сообщений детям напрямую по вопросам взрослых конфликтов. Все спорные вопросы — между родителями письменно. Алименты — официально.
На алиментах Максим снова напрягается.
— Я не отказываюсь содержать детей, — говорит он жестко.
— Тогда документально закрепить это не проблема, — спокойно отвечает Елена Павловна.
Его адвокат бросает на него быстрый взгляд. Максим молчит. Потом кивает.
Я смотрю на ручку в его пальцах и вспоминаю, как он когда-то подписывал документы на нашу квартиру, как уверенно объяснял мне, что все правильно, что он разберется, что мне не нужно вникать. Я тогда правда не вникала. Верила. Была удобной. Очень удобной женщиной, которая рожает, готовит, гладит, выбирает детские куртки по скидке и не лезет туда, где «мужчина решает».
Больше не хочу.
Сейчас я вникаю в каждую строчку. В каждую дату. В каждый пункт. И если Максим морщится от моей дотошности, пусть морщится. У него лицо крепкое, выдержит.
В какой-то момент у него начинает вибрировать телефон.
На экране, лежащем рядом с папкой, вспыхивает имя:
Кристина
.
Все видят.
Даже мама, которая делает вид, что не видит, но видит вообще лучше всех.
Максим сбрасывает.
Телефон тут же вибрирует снова.
Он выключает звук и переворачивает экраном вниз.
— Отдельно зафиксируем, — говорит Елена Павловна сухо, — что Кристина Андреевна не участвует в контактах с детьми, не получает их номера телефонов, не пишет, не звонит, не передает подарки, не ожидает у школы, сада или места проживания детей.
— Я понял, — говорит Максим.
— Не вы первый раз понимаете, Максим Андреевич, — спокойно добавляет мама.
Я резко смотрю на нее.
Мама делает невинное лицо. Очень неубедительно.
Адвокат Максима кашляет. Елена Павловна будто ничего не слышала, но уголок губ у нее дрогнул.
К концу встречи у меня болит голова, спина и, кажется, даже подпись. Но предварительное соглашение есть. Максим обязуется отозвать требование о проживании детей с ним и подписать мировое на основном заседании. Юристы согласовывают текст. Все официально. Все письменно.
Когда мы выходим на улицу, Максим задерживается рядом.
— Алина.
Я останавливаюсь. Мама демонстративно отходит на два шага, но так, чтобы слышать. Мама у меня теперь тоже работает в режиме записи, только без телефона.
— Что?
— Я скажу детям сам. Что они живут с тобой. Что никто их не забирает.
— Не сегодня.
Он сжимает челюсть, но кивает.
— Когда?
— После разговора с психологом. И без объяснений про то, кто виноват.
— Я не собирался…
Я смотрю на него.
Он замолкает.
— Ладно, — говорит после паузы. — Без объяснений.
— И еще. Если Кристина снова напишет детям, договоренности не спасут тебя от заявления.
— Она не напишет.
— Я не спрашиваю обещание. Я предупреждаю.
Он усмехается. Тихо, устало.
— Ты правда стала другой.
— Нет, Максим. Просто раньше я была слишком занята, чтобы защищать себя. Теперь пришлось.
Он смотрит на меня долго.
— Я не думал, что мы так закончим.
Вот тут боль все-таки поднимается. Не сильная уже. Не та, что выжигает. Скорее старая, тупая. Потому что и я не думала. Никто не выходит замуж с мыслью: через десять лет будем обсуждать запрет беременной любовнице писать нашему ребенку. В свадебных клятвах такой пункт почему-то не включают.
— Я тоже, — говорю честно.
И ухожу к маме.
Дальше идут дни. Неровные, но уже не такие бесконечно страшные.
Даня и Соня ходят к психологу. Даня сначала молчит, потом рисует дом с высокой калиткой и пишет сбоку: «Тут нельзя без спроса». Психолог говорит, что это даже хорошо: ребенок начал обозначать границы. Я киваю, а сама думаю, что если восьмилетний мальчик рисует калитку как символ безопасности, то взрослые где-то сильно провалились. Соня рисует зайца на троне. Тут психолог ничего не комментирует. Видимо, заяц в нашей семье уже вне анализа.
Максим встречается с детьми в парке. Первый раз — час. Я сижу неподалеку на лавке, не вмешиваюсь. Он приходит один. Без Кристины. Без матери. Приносит Дане новую книгу, Соне — набор карандашей. Не огромные подарки на искупление, а нормальные. Я отмечаю это мысленно, как отмечала раньше лекарства: температура снизилась, но наблюдаем.
Дети возвращаются спокойные. Не счастливые, не исцеленные, не «все стало как раньше». Просто спокойные.
Это уже много.
На работе я держусь. Иногда плохо, иногда нормально. Светлана перестает спрашивать «живая?» каждое утро и ограничивается взглядом. Власов держит слово. Только официально. Никаких машин, никаких лишних сообщений, никаких внезапных фраз «спите, Кравцова». Только задачи, сроки, правки, южный блок, встреча в три, протокол к вечеру.
И это правильно.
Очень правильно.
Настолько правильно, что местами раздражает.
Потому что я сама попросила его отойти. И он отошел ровно настолько, насколько я попросила. Не исчез, не обиделся, не стал холодным. Просто убрал все лишнее. Оставил работу, уважение и расстояние. А я, взрослая женщина с двумя детьми и судом, иногда ловлю себя на том, что скучаю по его коротким сообщениям. Не по спасению. Не по машине. А по тому, как он умел одним сухим «принято» возвращать ощущение, что мир еще не окончательно поехал.
Неприятное открытие.
Записывать в папку не стала.
Через две недели на основном заседании мы подписываем мировое соглашение.
Я не хочу заранее радоваться, поэтому до последнего сижу в коридоре суда и держу папку на коленях. Ту самую. Она уже потеряла приличный вид, углы помяты, резинка растянулась, внутри документы разложены по файлам. Если бы вещи могли требовать отпуск, папка бы уже лежала на пляже.
Максим приходит один. С адвокатом. Кристины нет. Татьяны Борисовны нет. Это так непривычно, что я даже несколько раз смотрю в сторону входа, ожидая, что сейчас она появится с шарфом и фразой «я как бабушка имею право». Не появляется.