Страница 77 из 101
— Придется научиться хотя бы не падать до следующего заседания.
— Это уже звучит как план.
Она кивает. Для юриста, видимо, это и правда план.
Власов стоит чуть в стороне. Не подходит сразу, не перетягивает внимание. И за это я ему благодарна. Подхожу сама.
— Спасибо, — говорю тихо. — За объяснение. За то, что приехали.
— Принято.
— Вы так отвечаете, будто я отчет сдала.
— Почти.
Я неожиданно усмехаюсь. Не весело, но живо. И это тоже уже что-то.
— Дети пока со мной, — говорю я, скорее себе, чем ему.
— Я слышал.
— Мне нужно было произнести.
Он смотрит внимательно. Без жалости. Это важно. Жалость сейчас сделала бы хуже.
— Тогда произносите столько раз, сколько нужно.
Я отворачиваюсь первой. Потому что если продолжить смотреть на него, можно расслабиться. А расслабляться здесь нельзя.
У лестницы нас догоняет Максим.
— Алина.
Я останавливаюсь не сразу. Имя все еще цепляет, но уже не так быстро, как раньше.
— Говори здесь.
Он бросает взгляд на Власова.
— Даже сейчас?
— Особенно сейчас.
Максим усмехается, но усмешка выходит кривой.
— Довольна?
— Нет.
— Не ври. Сегодня ты выиграла.
— Сегодня дети не стали инструментом твоего давления. Если для тебя это мой выигрыш, пусть будет так.
Он сжимает челюсть.
— Я не хотел войны.
Я смотрю на него и понимаю, что больше не верю этой фразе. Не потому, что хочу быть жестокой. Просто факты слишком громкие. Человек, который не хочет войны, не пишет ребенку про «тайком», не приводит Кристину в школу, не шлет работодателю грязные письма, не вызывает опеку вместе с матерью.
— Ты не хотел сопротивления, Максим. Это другое.
Он молчит.
И в этом молчании впервые за долгое время нет его превосходства. Есть злость, растерянность и еще что-то, чего я не хочу разбирать. Я слишком долго разбирала его состояния вместо своих.
— Ты правда не вернешься? — спрашивает он вдруг.
Слова звучат тише. Почти по-человечески. И от этого больнее, чем от угроз.
Неделю назад, может быть, я бы сломалась. Или хотя бы дрогнула. Спросила бы, что он предлагает, как собирается исправлять, что будет с Кристиной, с ребенком, с нами. Но сейчас после суда, школы, опеки, сообщений, детских вопросов про «старых детей» во мне остается только усталая ясность.
— Правда.
— Из-за него?
Он кивает на Власова.
Я даже не злюсь. Устала.
— Из-за тебя.
Максим смотрит на меня так, будто я сказала что-то невозможное. Будто до него только сейчас дошло, что женщина может уйти не к другому мужчине, а от боли. От унижения. От жизни, в которой ее годами не видели, а потом решили, что она все равно никуда не денется.
— Я могу все исправить, — говорит он.
Слишком поздно. Эта мысль не звучит красиво. Она звучит сухо, как печать на документе.
— Ты можешь перестать делать хуже. Это все, что сейчас от тебя нужно.
Он бледнеет.
В этот момент подходит Кристина.
— Максим, поехали. Мне нехорошо.
Она держится за живот. И я заставляю себя не сказать ничего. Потому что она беременна, ребенок не виноват, и я не хочу становиться такой, какой меня пытаются выставить. Не ради нее. Ради себя.
Максим поддерживает ее под локоть. Она смотрит на меня. Взгляд уже не слабый. Злой. Обиженный. Опасный.
Я выдерживаю.
Сейчас у меня нет сил бояться еще и ее.
На улице холодно и ярко. Солнце слепит, будто ему вообще все равно, что сегодня у меня суд, временное решение и руки все еще дрожат. Хотя солнцу, конечно, все равно. Всем, кроме ближайших, в основном все равно. Это не обидно. Просто факт.
— Я отвезу вас домой, — говорит Власов.
И я почти соглашаюсь.
Почти.
Потому что очень хочется. Сесть в теплую машину, закрыть дверь, доехать до мамы без людей, остановок и необходимости держать лицо. Но именно это «очень хочется» меня и останавливает. Слишком легко опереться. Слишком приятно, когда кто-то сильный рядом и не требует объяснений. А я сейчас должна хотя бы часть пути пройти сама. Не из гордости. Из осторожности.
— Не надо.
Он смотрит на меня.
— Почему?
Я могла бы соврать про дела. Про то, что хочу пройтись. Про маршрут. Но после суда врать не хочется даже по мелочам.
— Потому что хочу сама.
Он молчит пару секунд. Потом кивает.
— Хорошо.
И все.
Не спорит. Не обижается. Не напоминает, что приехал, помог, дал объяснение. Просто принимает мой отказ.
Вот так, оказывается, выглядит уважение к чужому «сама». Без наказания.
— Если передумаете, водитель будет поблизости, — говорит он.
Я поднимаю бровь.
— Это уже не совсем сама.
— Это возможность. Не обязанность.
— Вы всегда так находите формулировки, чтобы последнее слово осталось за вами?
— Часто.
Я качаю головой.
— Невыносимый человек.
— Зато полезный свидетель.
Тут я все-таки улыбаюсь. Устало, но по-настоящему.
— До завтра, Кирилл Сергеевич.
— До завтра, Кравцова. И поешьте сегодня нормально.
— Вы с моей мамой сговорились?
— Нет. У вас просто вид человека, который утром съел три ложки каши.
Я смотрю на него с подозрением.
Он почти не улыбается, но в глазах что-то есть.
— Четыре, — говорю я.
— Это многое меняет.
— Очень.
Мы расходимся. Он к машине, я к остановке. И это движение в разные стороны тоже почему-то важно. Он помог, но не забрал. Я приняла помощь, но не переложила на него свою жизнь. Непривычный баланс. Хрупкий, но, возможно, именно такой мне сейчас и нужен.
На остановке я сажусь на скамейку, достаю телефон и пишу маме:
«Дети пока со мной».
Ответ приходит почти сразу:
«Я знала. Суп будет праздничный».
Я смотрю на экран и впервые за день смеюсь. Тихо, с мокрыми глазами. Праздничный суп. Вот она, наша семейная роскошь. Не шампанское, не ресторан, не букет. Суп. Горячий, домашний, в старом доме с удовлетворительными условиями проживания. Лучший вариант на сегодня.
Телефон вибрирует снова.
Максим.
«Ты думаешь, это конец? Основное заседание через две недели. И я еще докажу, что ты не справляешься».
Скриншот.
Рука почти не дрожит.
Следом второе:
«Начну с твоей работы. Посмотрим, как долго Власов будет терпеть твои семейные проблемы».
Скриншот.