Страница 59 из 101
Глава 16. Границы
— Сейчас я буду звонить вашему мужу.
Я, кажется, перестала моргать.
Просто стояла в кабинете Кирилла Сергеевича, смотрела на него и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь стала настолько абсурдной, что начальник на втором рабочем дне собирается звонить моему мужу из-за письма, где тот намекает, что я сплю с начальником.
Если бы мне кто-то неделю назад сказал: «Алина, скоро ты будешь стоять в кабинете коммерческого директора, который выглядит как человек, способный одним взглядом обнулить чужой кредит доверия, а твой муж будет писать ему письма о твоей эмоциональной нестабильности», я бы посоветовала этому кому-то меньше читать драматичные романы на ночь. И пить воду. Много воды. Потому что обезвоживание, говорят, плохо влияет на фантазию.
Но нет.
Вот он кабинет.
Вот я.
Вот Власов.
Вот письмо Максима.
И вот дверь, которую мне велели закрыть плотнее.
— Может, не надо? — выдавила я.
Кирилл Сергеевич поднял на меня глаза.
— Надо.
— Это только ухудшит.
— Уже ухудшило. Теперь нужно зафиксировать границы.
Границы.
Какое красивое слово. У меня с ним в браке были сложные отношения. Вернее, границы у нас были. Просто все мои границы почему-то регулярно переносились туда, где удобно Максиму. Не хочешь, чтобы он поздно возвращался? Не драматизируй. Не хочешь, чтобы свекровь комментировала твой внешний вид? Она же мать. Хочешь работать? Зачем, я зарабатываю. Хочешь детский сад для Сони? Ты же дома сидишь. Хочешь, чтобы муж не целовал другую женщину у ресторана? Ну тут уже, Алина, ты слишком многого хочешь от современной семьи.
— Но это личное, — сказала я.
— Нет. Он написал на рабочую почту.
— Обо мне.
— О моей сотруднице.
Опять это.
Моей сотруднице.
Не «моей женщине», не «бедной Алине», не «жене какого-то идиота». Сотруднице. И почему-то именно это слово держало меня лучше, чем любые успокоительные. Потому что в нем не было жалости. Был статус. Простой, деловой, хрупкий, но мой. Я работала. Я была не только женой в разводе, не только матерью, не только женщиной, которую публично пытаются запачкать. Я была сотрудницей компании. И на этой территории у Максима, кажется, внезапно не было власти.
Кирилл Сергеевич указал на кресло.
— Сядьте.
Я села. Не потому что подчинялась. Хотя, может, и потому. Просто ноги, услышав предложение, сразу проголосовали за него большинством. Еще немного, и я бы села на пол, а это уже не входило в образ женщины, которая держится. Даже если держится скотчем, кофе и остатками упрямства.
— Если вам неприятно присутствовать при разговоре, можете выйти, — сказал Власов. — Но письмо касается вас. Поэтому я считаю, что вы имеете право слышать.
Я посмотрела на него.
И вот эта фраза ударила не хуже письма Максима, только в другую сторону.
Имеете право.
Мне за последние дни столько раз объясняли, чего я не имею права. Не имею права уходить. Не имею права забирать детей. Не имею права запрещать Кристине подходить к моему сыну. Не имею права не брать трубку. Не имею права злиться, говорить, сопротивляться, выбирать девичью фамилию, работать, садиться в машину к начальнику, существовать без разрешения. А тут вдруг — имею право слышать разговор, который касается меня.
Мелочь.
Наверное.
Но внутри от нее почему-то стало очень тихо.
— Я останусь, — сказала я.
Он кивнул.
Потом набрал номер.
Откуда у него был номер Максима, я не спросила. Наверное, в письме была подпись. Или Власов вообще из тех людей, которым номера сами приходят в руки и просят использовать их осторожно. Не важно. Гудки пошли через громкую связь, и каждый звучал как маленький удар молотком по моей нервной системе.
Максим ответил на третьем.
— Да.
Голос у него был напряженный. Он, видимо, ждал звонка. Может, даже хотел. В его мире любое действие должно было вызвать реакцию. Написал начальнику жены — получи реакцию. Вмешался в работу — проверь, как испугалась. Намекнул на связь — посмотри, оправдываются ли.
Только, кажется, он ожидал не совсем того человека на другом конце.
— Максим Андреевич, Кирилл Власов.
Пауза.
— Кирилл Сергеевич, — сказал Максим уже другим тоном. Более сухим. Осторожным. — Рад, что вы решили обсудить ситуацию.
Я едва не фыркнула.
Обсудить ситуацию. Конечно. Максим вообще любил называть свои удары обсуждением. Как будто если ты бьешь человека папкой с документами, это не удар, а обмен мнениями.
— Я звоню не обсуждать вашу семейную ситуацию, — сказал Власов. — Я звоню по поводу письма, которое вы направили на мою рабочую почту.
— Я счел необходимым предупредить вас.
— О чем?
— О том, что Алина сейчас находится в крайне нестабильном состоянии. Она втягивает окружающих в наш семейный конфликт, манипулирует детьми и…
— Стоп.
Одно слово.
Спокойное.
Но Максим замолчал.
Я тоже замерла.
— Вы направили работодателю своей жены письмо с утверждениями о ее эмоциональном состоянии, надежности, репутации и с намеком на неслужебные отношения с руководителем, — произнес Кирилл Сергеевич. — На основании чего?
— На основании того, что я знаю свою жену.
— Недостаточно.
У меня почему-то перехватило дыхание.
Недостаточно.
Как просто, оказывается. «Я знаю свою жену» — недостаточно. «Она истерит» — недостаточно. «Она нестабильна» — недостаточно. В мире Максима его мнение всегда было доказательством. В кабинете Власова оно внезапно стало просто шумом.
— Вы не понимаете, с кем имеете дело, — холодно сказал Максим.
— Понимаю. С человеком, который пытается использовать место работы сотрудницы как инструмент давления в семейном споре.
— Она моя жена.
— Она сотрудница моей компании.
— Пока еще моя жена, — жестче повторил Максим.
Вот оно. Пока еще. Как временно не списанное имущество.
Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла.
Власов даже не посмотрел на меня. Только чуть откинулся в кресле.
— Ваш семейный статус не дает вам права вмешиваться в трудовые отношения, распространять неподтвержденные сведения или пытаться влиять на решение работодателя через личный конфликт.
— Я защищаю своих детей.
— Письмом о предполагаемых отношениях вашей жены с ее начальником?
Пауза.
Очень хорошая пауза.
Если бы паузы можно было продавать, эта стоила бы дорого.