Шелк и порох

Эмильенна провела ладонью по нежной ткани, взяла платье в руки, приложила к себе. И, вновь оправдав свою уступчивость отсутствием выбора, лихорадочно начала стаскивать с себя старую одежду. Облачившись в подаренное платье, она почувствовала себя неловко. Зеркала в ее комнате не было, но и без него было очевидно, как идет ей этот наряд, как подходят голубой и серебряный цвета к ее глазам и волосам. И в то же время, как любое бальное платье, оно сильно открывало грудь и плечи, что в нынешнем положении смущало просто ужасно. Можно попробовать прикрыться шейной косынкой от старого платья, но вряд ли эта деталь ускользнет от внимания дарителя, а снимать платок в его присутствии еще ужаснее, чем выйти вовсе без него.

Спускаясь к ужину, Эмильенна отчаянно старалась не думать о том, как выглядит. Арман, увидев ее, не стал скрывать своего восхищения, как и следовало ожидать. Но Эмильенна постаралась подготовиться к этому и бесстрастно восприняла все комплименты, часть которых явно должна была вогнать ее в краску.

Позабавившись ее смущением, Арман как ни в чем не бывало сменил тему разговора.

– Я узнал, где находится ваша тетушка, Агнесса де Лонтиньяк.

– Где же? – Нахлынувшее волнение враз заставило Эмильенну забыть и про платье, и про неприятности с хозяйской кроватью.

– Она находилась в комендатуре Сен-Депелье.

– Находилась? – Розовый от смущения цвет лица уступил место смертельной бледности, сердце словно остановилось.

– Да, находилась, – спокойно подтвердил Арман, будто не обращая внимания на состояние собеседницы. – Сегодня ее отпустили домой под поручительство и небольшой залог.

– Залог и поручительство – дело ваших рук? – Голос Эмильенны трепетал, как и ее сердце.

– Моих, – не стал скрывать Арман. – Как ты понимаешь, все ради твоих прекрасных глаз, красавица.

– Я не знаю, как вас благодарить, – пролепетала Эмильенна в величайшем волнении.

– Я могу подсказать. – На его лице появилась недобрая усмешка. Эмильенна невольно отпрянула, а Арман продолжал: – Раз уж мне пришло в голову заинтересоваться вашими родственниками, то заодно я навестил и вашего дядю.

– Дядю Этьена? Как он?! – Отвращение, промелькнувшее в голубых глазах секунду назад, сменилось надеждой.

– Отлично! Ожидает суда.

– Суда? – Эмильенна поникла. От нынешних судов не приходилось ждать ничего хорошего.

– Суда, на котором ему будет предложено сохранить жизнь, пожертвовав свой роскошный особняк в квартале Марэ в интересах республики. В моих интересах, если быть точным.

– Вы оставите дяде жизнь, лишив его всего?

– Именно так. Вас что-то не устраивает, моя милая? Впрочем, если вам не по душе такой расклад, вы можете изменить ситуацию. Ваши дядя с тетей выйдут на свободу и не потеряют ни единого экю из своего состояния, если вы станете более покладистой.

Над ответом Эмильенна не думала ни секунды:

– Дядя никогда не согласился бы на это!

– Надо полагать, – не стал спорить Арман. – А потому все останется как есть.

– И все равно я вам очень благодарна, – тихо проговорила Эмильенна, глядя ему прямо в глаза.

– Не сомневаюсь. Впрочем, – тон его слегка смягчился, – я не нахожу в себе сил и времени управлять несколькими имениями сразу, а потому планирую назначить вашего дядюшку управляющим. Пусть живет как и раньше, сохраняя мое имущество.

– Жить в своем доме как слуга – не лучшая участь. – Арман раскрыл было рот, чтобы возразить, но Эмильенна продолжала: – Однако это много лучше, чем смерть или нищета. Благодарю вас, месье де Ламерти. Да благословит вас Господь за этот добрый поступок. Добрый настолько, насколько это возможно для вас.

– Хорошее уточнение. Я не занимаюсь благотворительностью. Я вытащу вашу родню из-под топора, но их имущество станет моим. Думаю, это справедливо и довольно гуманно по нынешним временам. – Помолчав немного, он добавил: – Безусловно, вы понимаете, что ваши родственники не будут даже догадываться, где вы и что с вами!

Эмильенна не стала возражать. Как ни тяжело было осознавать, что дом, где прошла ее юность, перейдет в руки Ламерти, отрадная мысль о том, что дядя и тетя спасены и не лишены крова, была истинным успокоением для ее истерзанного сердца. Она действительно испытывала горячую благодарность к Арману, понимая, что для столь циничного и корыстного человека подобное благодеяние – поистине добродетельный поступок.

Что же касается условия, что дядя с тетей ничего не узнают о ее положении, оно к лучшему. Каково знать, что твое дитя (ибо ее любили как дочь) отдано подобному человеку, пусть они и обязаны ему жизнью? Узнай дядя Этьен, как обстоят дела, он предпочел бы смерть позору зависимости от такого благодетеля! Пусть лучше ничего не знают или вовсе думают, что она умерла.

Рассудив подобным образом, весь вечер Эмильенна была чрезвычайно любезна с Арманом и даже пару раз ему улыбнулась. Арману еще не доводилось видеть улыбку на прекрасном лице своей пленницы, и потому он счел, что сегодняшними своими действиями немало продвинулся вперед в намерении подчинить ее сердце. Когда после ужина Эмильенна поднялась к себе, он развалился в кресле с бокалом коньяка и предался размышлениям на эту тему. Хоть определенные изменения в поведении своенравной мадемуазель де Ноалье и имелись, в целом он рассчитывал на гораздо больший успех.

Арман недоумевал, что же ей еще нужно. Он спасает ее родню от смерти и нищеты, щадит ее саму который день, хоть она и полностью в его власти, делает подарки, которыми так легко растопить женское сердце. И что? Пара улыбок и «Я вам так благодарна!». Это все? Другая уже давно была бы без ума от его благородства и великодушия. Но нет! Мадемуазель де Ноалье всего этого явно мало.

Размышляя таким образом, Арман стал думать о женщинах вообще. Нетрудно догадаться, что прекрасный пол пробуждал в нем крайне мало уважения. Женщины виделись ему слабыми, глупыми, корыстными и мелочными созданиями. В истинную добродетель он не верил, считая, что те, кого свет почитает добродетельными, либо просто глупы и чопорны, либо умело скрывают свои пороки, но чаще всего они просто не встречались с достойным искушением. Себя самого Арман считал более чем достойным для того, чтобы любая добродетель не устояла.