Страница 8 из 88
Он улыбается, и улыбка у него такая, что хочется верить каждому слову. Он протягивает Вику кошель, золото звенит тяжело и приятно, и восторг парня заливает память до краёв.
— Нам просто нужно поговорить с твоим дедом, — говорит Райан. Мягкий бархатный голос. — Старик упрям. Он не понимает, что прогресс не остановить. Мы не причиним ему вреда. Просто покажи тайную тропу к Сердцу Леса. Ты же хочешь выбраться из этой дыры, Вик? Хочешь в столицу? Я замолвлю за тебя словечко перед отцом.
И Вик кивает. Он берёт кошель. Он пьян от собственной важности и выпитого вина, от близости этих сияющих господ. Он ненавидит лес, грязь, комаров, запах трав, вечное ворчание деда. Он хочет шёлка и красивых женщин.
— Я проведу, — говорит парень.
Образ сменился.
Ночь. Та же хижина. Выбитая дверь. Торн лежит на полу, корчится в судорогах. Изо рта идёт розовая пена. Лёгкий порез на плече отравленным оружием, и даже такой царапины достаточно, чтобы яд поразил тело.
Вик стоит в углу, прижавшись спиной к брёвнам, его трясёт. Он тоже отравлен, но другим ядом, тем, что был подмешан в вино. Его мутит, мир плывёт.
Райан перешагивает через старика. Он больше не улыбается, деловито осматривает хижину.
— Спасибо за помощь, мальчик, — бросает он через плечо. — Ты оказался полезнее, чем я думал. Жаль, что свидетели нам не нужны.
Холодный злой смех. И удар рукоятью в висок.
Я вынырнул из воспоминания, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в рёбрах. Пот заливал глаза.
Торн всё ещё смотрел на меня, но в его взгляде не было вопроса. Он выжил, потому что Хранители леса крепче обычных людей, их связь с природой даёт силы бороться даже с такой дрянью, как «Чёрная Колыбель». Но даже их силы не бесконечны.
Он выжил, чтобы найти своего внука полумёртвым в овраге, куда его скинули люди сына графа. И вместо того чтобы добить предателя, две недели вытаскивал его с того света. Тратил последние силы, остатки магии, редчайшие ингредиенты. Спас меня, а сам умирает.
Я посмотрел на свои руки. Те самые руки, что взяли золото, что открыли тропу убийцам. Отвращение подкатило к горлу горячим комом. Мне захотелось содрать с себя эту кожу, выжечь эту память калёным железом.
— Ты.. — голос сорвался. Я прокашлялся.
Торн не ответил. Он повернулся к медвежонку, поправил компресс. Дыхание зверя стало ровнее, хрипы ушли.
— Он будет жить, — сказал старик глухо. — Ты вовремя спохватился с пыльцой. Без неё его каналы бы выгорели, и он остался бы калекой. Хорошее решение, я об этом даже не подумал.
Он вытер руки о фартук, тяжело опустился на табурет. Плечи его поникли. Сейчас, в неверном свете очага, он казался невероятно старым, древним, как этот лес, и таким же уставшим.
— Ты изменился, Вик, — произнёс он, глядя в огонь. — Я наблюдаю за тобой после того, как ты оправился. Ты ходишь не так. Ты смотришь не так. Ты знаешь то, чего не знал.
Он повернул голову и впервые за всё время посмотрел мне прямо в глаза, открыто, без стены отчуждения.
— Кто ты?
Врать? Сказать, что удар по голове всё исправил? Что я осознал свои ошибки? Он не поверит. Он слишком мудр для таких сказок.
Но и правда была слишком безумной.
— Я тот, кто теперь здесь, — ответил я медленно, подбирая каждое слово. — Тот Вик.. он остался там, в лесу. Вместе с твоими врагами. Я — это я. И я помню, что он натворил.
Торн долго молчал, изучая моё лицо, как карту незнакомой местности. Искал подвох, искал ложь.
— К лучшему или к худшему — посмотрим, — наконец сказал он. Фраза прозвучала как приговор и как отпущение грехов одновременно.
Он тяжело поднялся, кряхтя, держась за поясницу.
— Следи за огнём. Если медведь проснётся, дай воды и выпусти. Я спать. Сил нет.
Старик ушёл за дощатую перегородку, в свой угол. Скрип лежака, тяжёлый вздох. Через минуту его дыхание выровнялось.
Я остался один. Огонь в очаге догорал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Медвежонок спал, его бока мерно вздымались, каменные наросты на шкуре тускло блестели.
Я сидел на табурете, сцепив руки так, что побелели костяшки.
«Чёрная Колыбель». Третья стадия. Месяц жизни. Антидот: яд Столетнего ядозуба.
Я знал про ядозубов. Система уже успела подкинуть информацию, когда я нашёл старую шкуру в углу сарая. Твари вроде варанов, только быстрые, ядовитые и злобные, а ещё здоровые. Обычный ядозуб был опасен, а столетний — должно быть, чудовище размером со здорового коня, умное и покрытое бронёй, которую не каждая сталь возьмёт.
Торн умрёт из-за того, что этот пацан, чьё тело я ношу, продал его за горсть монет и пустые обещания. Чувство вины, чужой, но ставшей моей, жгло грудь сильнее, чем дым того пожара, в котором погиб Виктор Соколов.
Я всю жизнь спасал тех, кто не мог защитить себя сам. Вытаскивал зверей из капканов, выкармливал лосят, оставшихся без матерей, тушил леса. Это была моя работа и моя суть, и я не позволю этому старику умереть.
Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ карты окрестностей, которую видел мельком на столе у Торна. Где водятся эти твари? Болота на юге? Каменные осыпи на востоке?
Я найду ядозуба. Подготовлюсь, выжму из этого слабого тела всё, заставлю его стать оружием. Разберусь с системой, с травами, сделаю лук, ловушки, яды и добуду антидот, даже если придётся выгрызать его из глотки этой твари.
Медвежонок во сне всхлипнул, дёрнул лапой. Я протянул руку, положил ладонь на его жёсткую тёплую голову.
— Спи, — тихо сказал я. — Мы все здесь выживем.
За окном, в глубине Предела протяжно и тоскливо завыл волк.