Страница 81 из 82
62. Мансур
— Мансур!..
Я заметно вздрагиваю, когда слышу громкий и звонкий от перенапряжения знакомый голос.
Нет, не сейчас. Проклятье, она не должна была выйти!
Я велел Мурату сказать ей, что я не приехал. Вообще, я вернулся домой, в надежде переговорить с отцом. Но он уехал в больницу, а вместо него в моём кабинете обнаружилась дикарка.
Аслан шокировал меня. Сказал, что она очень старательно ведёт мой бизнес. Изо всех сил пытается вникнуть во все тонкости и аспекты, самостоятельно принимает некоторые решения.
Договаривается о сделках. Даже с теми, блять, с кем у меня не всегда получается наладить контакт.
А Княжна смогла. Более того, эти заносчивые людишки уже заранее договорились о дальнейшем сотрудничестве.
Как много всего я пропустил. Оказывается, моя дикарка хоть куда. Не только может заниматься ведением эскорта, но и нелегальным оружием торгует будь здоров.
С одной стороны, я испытываю какую-то щемящую сердце радость от её самоотверженности. Но с другой, на её слабые плечи свалился просто непомерный груз.
Никогда бы не подумал, что Княжна когда-нибудь вернётся по собственной инициативе. Наверное, что-то случилось, и ей снова некуда идти.
Может, рассорилась с Германом. И когда поехала к моему отцу за распиской, попросила о помощи. Она может, я знаю. Если что-то идёт не так, Есения спокойно рассказывает о своих проблемах.
Конечно, отец помог. Скорее всего, даже сам нагрузил работой. А Княжна, с этим своим чувством вселенской справедливости, согласилась.
Хотя, я даже не мог допустить мысли, что она окажется здесь.
Увидит меня, сука, в инвалидном кресле, в которое я сел чуть ли не сразу после того, как очнулся на больничной койке.
Меня парализовало. В том взрыве, когда мы с Муратом уходили от погони ментов. Один из этих ублюдков неудачно пальнул по полураскрытому багажнику с огромной кучей оружия.
Я осознал происходящее слишком поздно, но из-за того что мы ехали на низкой скорости, сумел вытолкнуть Мурата через переднюю дверь.
Брат не пострадал, а меня нормально так контузило. Сквозь оглушающую боль, едва находясь на грани сознания, я поймал себя на мысли, что никак не смог помочь дикарке.
Не спас, не защитил, не помог.
Более того, очнулся я тоже с этой мыслью. Прикованный наручниками к ненавистной больничной койке, ставшей для меня тюрьмой на первые несколько суток.
Потом койку заменили на комнату для допросов. Менты, красные от натуги и негодования, пытались выбить из меня показания. Но все их жалкие и блядские попытки ни к чему не привели.
Ни я, ни Мурат, не раскрыли рта.
Все улики и компромат, собранные на нас с братом, оказались полной хернёй. Вроде и есть доказательства, но их до смешного мало, и к делу, как говорится, не пришьёшь.
Кто-то что-то сказал. Инфа собранная чисто из чужого доноса, не подкреплённая абсолютно ничем. Может, этих самых доносов было много, кто же мне теперь правду скажет.
Но факт остаётся фактом: мы всегда работаем чисто. И алиби у нас имеется, и свидетели. И что скрывать, своя крыша из ментовки. Которая, кстати, нас и вытащила.
Задержался, правда, сука в своей командировке. Но пока следственные мероприятия, вся эта муторная возня, он как раз успел закончить все свои дела и прилетел первым же рейсом.
Как итог: у него оказалась приличная сумма в кармане за содействие в спасении наших задниц. А у нас с братом дохера синяков и сохранённая репутация честных граждан.
И вроде, всё нормально. Но меня гложило изнутри чувство, что я больше никогда не увижу дикарку. Плюсом в копилку попало то, что у нас или в семье, или в ближайшем окружении, завелась крыса.
Но Фролов, полковник, и наш хороший друг, быстро слил доносчика. Сука, клянусь, я на несколько секунд буквально уронил челюсть.
А Мурат, при упоминании жены, даже глазом не моргнул, только спокойно улыбнулся. И по его скудной реакции, я понял, что для него это не новость.
Брат подозревал Варю с самого начала. И именно поэтому она не была вхожа в нашу семью. Да, всегда бывала на застольях и имела хорошие отношения со всеми членами семьи.
Но к делам он её не подпускал. Те крохи информации, которые она втихую доносила следователям, ровным счётом не дали ничего.
Даже без вмешательства Фролова нас бы выпустили, хоть и намного позже. Я, кстати, вообще не предполагал, что Мурат пригрел на груди змею. Не видел никаких тревожных звоночков.
Позже Мурат признался, что просто не мог выгнать женщину из дома. Ведь у неё не осталось ни семьи, ни наследства, ни денег. Варя была на его полном содержании и под защитой.
И как последняя блядь отплатила Мурату за его доброту. А по приезду домой, выяснилось, что ещё и отец пострадал из-за её манипуляций.
Вот сейчас я готов придушить её голыми руками...
Брат сказал, разберётся сам. Мол, чтобы я не вмешивался и лучше разобрался в своих непростых отношениях. Я промолчал, потому что не нашёл слов.
Всё бы отдал, чтобы дикарка не увидела меня
таким
.
Не взирая на то, что поступил как полный ублюдок, буквально выгнав её из дома. Не хотел, чтобы доказали нашу связь. Не хотел ломать её и принуждать к чему-то.
Хотя, эти две причины второстепенные.
А главная состоит в том, что я испугался. Да-да, не захотел оказаться уязвлённым. Подумал, что не могу ничего чувствовать, и что эти самые чувства принесут мне огромные проблемы.
Знаю, инфантильный поступок, совсем мне не свойственный. Но я принял одно на двоих решение: чтобы Есения была счастлива где-то подальше отсюда без моего участия.
Поступил, как последняя падаль. Совсем не мужской поступок, и ему нет оправдания. Я виноват перед дикаркой пиздец как сильно. Настолько стрёмно перед самим собой, что даже не представляю, как смогу посмотреть ей в глаза.
А Княжна стоит передо мной. Смотрит своими огромными глазами. В них нет ненависти или злобы. Только огромное облегчение и нескрываемая радость.
Блять, не так она должна на меня смотреть!
Сжимаю челюсть, ощущаю, как напрягаются желваки. Как будто ждала, эта маленькая и несносная дикарка.
А у самого в пальцах искрит напряжение. И против воли, с таким трудом сдерживаемая, всё-таки проскальзывает мысль: а вдруг правда ждала?..
— Мансур!
Есения подходит ко мне, попутно собирая волосы резинкой в высокий хвост.
Обхватывает прохладными пальцами моё горячее лицо и расплывается в счастливой улыбке, которая почему-то отзывается болью в груди.