Страница 59 из 90
Глава 16
Кап! Кап! Кап! С каждым проклятым звуком мозг словно пронзала раскалённая иголка.
Рихард Вайс пришёл в себя. Лицо упиралось в холодную твёрдую поверхность. «Что-то чувствую, значит, живой. Это хорошо.» — такой была первая мысль, посетившая его голову. Он осторожно приподнял голову и увидел толстые железные прутья, уходящие в каменный пол. По ту сторону решётки горела свечная лампа, а под ней красовалось мокрое пятно. В него-то и падали откуда-то сверху капли, виновные в этом ужасном звуке. Кап! Кап!
Вайс грязно выругался по-анмодски. Такие ругательства он слышал в далёком детстве, когда мать брала его с собой на рынок. Она строго настрого запрещала маленькому Ирмосу повторять услышанное, а тот в ответ послушно кивал и запоминал каждое слово, в гневе вырывавшееся из оскаленных ртов или, напротив, перемежавшееся со смехом. От этих воспоминаний на душе стало теплее.
Вайс перевернулся на спину и упёрся глазами в потолок, который от пола отличало лишь то, что он был наверху. Вдруг в голове, словно молния, пронеслась мысль, от которой по телу разлился холод: Делвин! Что же теперь с ним будет? Только бы гномы не дали мальчонку в обиду.. А ведь Вайс сам привёл его сюда. В «безопасное место». Из огня да в полымя.
— Чёртова страна.. — произнёс он в пустоту.
— Дело, к сожалению, не в стране, — совсем неподалёку отозвался мягкий голос, что показался Вайсу смутно знакомым. Он повернул голову и увидел заросшего неопрятной бородой незнакомца в серой истрёпанной рясе, сидевшего на соломенной подстилке спиной к стене. Встретившись глазами с Вайсом, незнакомец слабо улыбнулся.
— Твой голос, лицо.. — в тусклом освещении судить наверняка было нельзя, но Вайс рискнул предположить. — Драконья долина, когда налетело чудище..
— И оглобля сломала тебе рёбра. Да, судя по всему, мы встретились вновь.
— Вот ведь.. — Вайс изумлённо ругнулся по-анмодски. — Как же тебя звали.. Дорий, Дарий..
— Дормий, — подсказал тот. — А твоего имени я не знаю. Не думал, что мы встретимся вновь.
— Вайс, Рихард Вайс, — он сел и тут же ощутил давящую боль в животе. — Дьявол! Кажись, припоминаю, что за дерьмо со мной приключилось.. Чёртов Карл, король.. Жижа эта.. Погоди, так значит, ты меня снова исцелил?
— Не я, мой господин, Холар. Отец милосердия, которого этот город так незаслуженно забыл.
— А ты, стало быть, пришёл им напомнить?
Дормий пожал плечами.
— Владыка привёл меня в Энгатар. Люди здесь истосковались по надежде, состраданию, доброму слову. Я видел это в их глазах, когда вещал слово Холара на площади у храма. Но нести Его волю долго мне не пришлось, вскоре меня арестовали и повели к матриарху. Я пытался воззвать к её благоразумию, но эта девушка.. Её лицо, её сердце — они будто выкованы из стали умелым, но жестоким кузнецом.
— Да уж, видел эту девицу. Смотришь — вроде даже ничего, но этот взгляд.. И мордашка будто маска стальная, не встречал ещё таких. Это вот ей ты рассказывал о милосердии? — усмехнулся Вайс.
— Да, — Дормий печально вздохнул. — А после, когда я сказал, что Холар избрал меня проводником своей воли, меня отвели к королю. Его величество потребовал немедленно продемонстрировать мою, как он выразился, силу. Но ведь это не сила, это дар! Привели несчастного, которого лишили языка, и король велел мне исцелить его. Увы, когда я воззвал, Холар не ответил мне.
— Должно быть, его величество, был не в восторге.
— Он разгневался и угрожал мне казнью за ересь, — Дормий усмехнулся. — Не знал, что «Постулаты» теперь считаются ересью, а ведь я лишь успел процитировать их, когда меня арестовали. Потом из темницы привели господина в дорогих одеждах, он страдал болезнью ног.
— Гниль? Не мудрено. Здесь сыро, как.. Ладно, не при священнике.
— Да. Король называл несчастного лордом Кавигером, а мне велел исцелить его ноги. К счастью, на сей раз Холар смилостивился. Видел бы ты лицо этого человека.
— Наверное, не хуже, чем моя рожа, когда ты срастил мне рёбра и заштопал грудь одним прикосновением.
— Повторяю, это сделал не я.
— Да, помню, Отец милосердия, добрый и славный. И что же, король не отпустил тебя даже после такого представления?
— Увы. Он был удивлён, даже изумлён, но сказал, что сейчас не время для идей, которые несла моя проповедь. Потому и приказал оставить меня здесь, в темнице. К слову, вёл меня сюда весьма примечательный юноша. Его невозмутимое лицо было обезображено страшным ожогом, но в глазах стояла поистине бездонная скорбь. Удивительно, как взгляд столь юных глаз, может быть исполнен настолько глубокой печалью.
— Я не столь хорош в энгатском, чтобы понять все эти мудрёные метафоры, — поморщился Вайс. — Прошу, Дормий, попроще, мне и без того дерьмово.
— Понимаю, исцеление от яда не прошло бесследно. И всё же я поражён, что отец милосердия спасает тебе жизнь вот уже во второй раз. Должно быть, тебе предстоит совершить нечто важное.
— А может, это всё случайно? Ну, какая такая судьба может быть предназначена мне? Сейчас я поверю лишь в то, что мне суждено сдохнуть от голода в этом каменном мешке, если, конечно, не сойду с ума раньше, чем боги приберут меня к себе. Тебе же, что ещё хуже, придётся на это смотреть, и поверь, зрелище не из приятных. Видал такое..
— Нет, — неожиданно твёрдо сказал Дормий. — Такое не происходит просто так. Холар не случайно избрал меня проводником своего милосердия, я не случайно нашёл тебя на пепелище и уж точно мы не случайно встретились именно здесь и сейчас.
— Если твои слова означают, что мы оба здесь не сдохнем, и я вновь увижу дочку, то я готов поверить во что угодно, — усмехнулся Вайс.
Где-то вдали раздался лязг и скрип металла, за которым последовал звук тяжёлых приближающихся шагов. Наконец, перед решёткой камеры предстал сир Гильям Фолтрейн, тот мерзкий тип с зализанными набок волосами, который и притащил Вайса сюда.
— Гляжу, очнулся, — ухмылка не прибавила ему красоты, а безжизненные рыбьи глаза поблескивали в неровном свете лампы. — На. Его величество велел вас покормить.
С этими словами, рыцарь бросил ломоть хлеба под ноги и пнул его так, что тот оказался по ту сторону прутьев. Судя по звуку, с которым катился хлеб, он был немногим мягче каменного пола темницы.
— Водички бы, — буркнул Вайс, взвесив ломоть на ладони.
— А я думал, ты вдоволь нахлебался, — ухмылка на лице сира Гильяма стала шире, обнажив зубы. — Ваша кормёжка — забота не моя, а тюремщика. Его величество послал меня к тебе, лысый. Пояснить, зачем тебя швырнули в камеру к святоше, а не в помойную яму подыхать.