Осколок

Молчун сидел у расстеленного на сене плаща, разламывал свежий хлеб и разливал по глиняным чашкам молоко. Арди взяла маленький узелок и развернула его. Там оказались несколько толстых ломтиков мягкого домашнего сыра. Всё это богатство они выменяли на тетерева, так удачно добытого вчера. Ну и с дороги ещё остались вяленые полоски мяса. Завтрак обещал быть вкусным и сытным – как раз то, что нужно перед тяжёлым и долгим днём.

– Видок у тебя так себе. Что, не спал всю ночь? – спросила Арди дварфа и отправила в рот кусок хлеба.

– Не спалось, вот и не спал. – Далур спросонья не понял вопрос девушки.

Он подсел к еде и принялся вяло жевать полоску мяса. Покрасневшими глазами дварф уставился куда-то в пустоту, а брови привычно сдвинул к переносице.

– А ты куда? Не голоден, что ли? – Арди недоумённо посмотрела на отошедшего в сторону Молчуна. – Кто знает, будет ли обед…

– Успею.

Дварф и девушка жевали с аппетитом и поглядывали на Молчуна. Тот сидел неподвижно, и, если бы не медленно вздымавшаяся грудь, его можно было бы принять за изваяние. Минуты тянулись одна за другой, пока, наконец, Молчун не встал и принялся ожесточённо тереть лицо ладонями.

– Что это ты делал? – Далур недоверчиво уставился на спутника. – Сидел как статуя.

– Думал, – буркнул Молчун и принялся за еду.

Арди и Далур почти доели и теперь неторопливо пили свежее молоко. Молчун налегал на сыр и хлеб. Крошки падали на плащ, но мужчина аккуратно их собирал и отправлял в рот.

– Вергард мёртв, а договорённость была только с ним, и то устная. – Девица потянулась и сладко зевнула. – Столько времени тащились в эту глушь, не хотелось бы потратить время впустую. Зима на носу как-никак, деньги ой как пригодятся. Вместо Вергарда теперь ведь Толс? Думаю, он знает, о какой сумме шла речь. С ним теперь и говорить.

– Впусту-у-ую? – Далур недоумённо растянул слово. – Вона сколько бедолаг пропало, может и в живых уже нет, а тебе всё золото подавай? Разберись попробуй, что в головах творится, – мигом вспыхнул дварф.

Он немного набычился и уже открыл рот, чтобы продолжить, когда его прервала Арди:

– Да погоди. – Примирительно подняла руки. – Я же не говорю, что, если Толс нам не заплатит, мы сразу развернёмся и поминай как звали. Может, староста чего предложит. Не знаю, как ты, Далур, а я – наёмница. Помогаю тому, кто помогает мне. Я – мечом, мне – монетой. Я не прочь выручить кого-то. Но не в том случае, когда это растягивается на месяц и в итоге мне в лучшем случае только спасибо скажут. – Она недовольно поморщилась. – Тут такая штука, Далур, что сапожник не продаст мне обувь за «спасибо», кузнец – меч не станет править, и жирный трактирщик затребует плату за крышу над головой и горячий ужин. Они все, как и я, предпочитают, чтобы плата позвякивала. Понимаешь, о чём я?

– Есть что-то, кроме денег, в твоей голове? Совесть? Сострадание? – Далур буравил девушку взглядом.

Она поморщилась.

– Только глаза продрал и сразу о высоком… Есть. Но высокими идеалами и громкими речами сыт не будешь. Мы уже здесь, посмотрим, что удастся выяснить. Но будет лучше, если по окончании работы мой кошель потяжелеет. Впереди зима. Её нужно будет переждать в городе, под крышей, возле уютного очага. Ты можешь податься в свои горы или шахты, или где вы там обитаете. А я – птица вольная. Всё моё – в заплечном мешке да, может, ещё в паре мест, слишком далёких отсюда, чтобы о них вспоминать. Ладно, чего спорить. Всё решится уже вот-вот.

– Горы… – тихо протянул Далур и помрачнел ещё больше. – Неча языками впустую молоть, пошли к Толсу, – проворчал, всем своим видом выказывая недовольство. – Сколько времени уж прошло, как пропали, а мы всё треплемся да плату обсуждаем.

– Ну пошли, – хмыкнула девица и принялась укладывать свои нехитрые пожитки в мешок.

Далур покосился на Молчуна. Тот энергично жевал горбушку и, не проронив ни слова, наблюдал за перепалкой. По обезображенному лицу невозможно было понять, чью сторону он занял. В один глоток он допил остатки молока, с некоторой тоской и сожалением поглядел на плащ и принялся сворачивать его.

Далур недовольно буркнул в бороду и привесил к поясу топор.

Вскоре наёмники вышли из сарая. Они плотно затворили за собой скрипнувшую створку и быстро зашагали по изогнутой, словно коромысло, улице. Дом старосты стоял не очень далеко – вчера они бывали возле него, но уже затемно. Этот посёлок слишком мал, чтобы заблудиться, да и дорога теперь известна.

Хоть осень уже принялась красить листья, а затем безжалостно их срывать и разбрасывать по округе, небо было чистым. Чудесное утро обещало стать погожим и тёплым днём, будто и не было вчера крутобоких кустистых туч, грозивших пролиться дождём.

Каменная Топь оказалась типичной северной деревушкой с низкими и основательными срубами. Крыльцо каждого дома украшала различная резьба: животные, деревья или же просто какой-то нехитрый узор. Дома чередовались с добротными сараями и загонами. Кто-то выращивал на заднем дворике овощи, из тех, что родила северная земля, кто-то держал скотину.

Несмотря на царивший вокруг порядок и основательность, в воздухе висела тревога. Пастух гнал овец и хмуро глядел по сторонам, а не насвистывал, как обычно, задорную песенку. Бабы у колодца тихо переговаривались, многие – с заплаканными лицами и красными носами, натёртыми за бессонную ночь платками.

Ни смешков, ни перешёптываний за спиной незнакомых наёмников. Посёлок небольшой, душ сто пятьдесят, и пропажа двадцати человек отразилась на каждом. Друг, брат, сосед, собутыльник… Переживали беду всем миром. Хорошее настроение от уютной ночёвки и такого славного светлого утра быстро улетучивалось.

Спутники впитывали тревогу, щедро разлитую вокруг них.

Отовсюду доносились обрывки невесёлых разговоров:

– Дак две недели уж нет, даже больше, поди…

– Не найдут! Куда там…

– Эх, жалко Лани, одна ведь осталась, малютка совсем…

– Стража-то с городу не годна ни на что! Мне свояк с Лесного Предела всё про них рассказал…

– Руг мне серебро должен! До ярмарки занимал. Эх, теперь пропали денежки.

– Что ты! Что ты! Сердца у тебя нет…

– Отару Гвина пока сам пасу, а что делать?

В конце узкой улочки показался дом побогаче и побольше прочих. У крыльца стояли люди, в основном в форменных куртках стражи. Они разговаривали с высоким худым стариком. Его длинные усы нависали над седой щетиной и раскачивались от каждого движения.