Страница 253 из 257
Интерлюдия. Триста лет назад
В жизни каждого заклинателя однажды наступал переломный момент. Это могло быть узкое место в совершенствовании из-за непонимания Дао или даже искажения ци. Заклинатель мог разочароваться в своем пути и вовсе оставить его после многих лет практики – уйти в отшельничество и закончить свою жизнь в одиночестве. Мало ли у кого какие причуды.
Но переломный момент так или иначе настигал всех. И не только заклинателей. Однажды человек, столкнувшись с
выбором
, переосмысливал все, что он до этого делал, и принимал решение.
Что касается Мо Хэ… Иногда ему казалось, что его жизнь – это череда неудачных выборов. Одна ошибка тянула за собой другую, а та – еще одну и еще… И в конечном итоге он увяз в болоте разочарований и самобичевания, которое застопорило его совершенствование.
Даже не так. Можно сказать, что переломный момент Мо Хэ случился, когда он был еще совсем не Мо Хэ. Когда-то его звали… Как же его звали? Он так давно не пользовался этим именем, что совсем позабыл. Ах да.
Синьчжи. Мо Синьчжи. И не безмолвное «Мо», а вполне обычное, даже красивое – «пена»
[157]
[沫 – «пена» (сейчас у Мо Хэ фамилия 默 – «безмолвный»), 心志 – «склонность души; воля, решимость».]
. Учитель звал его А-Синь, соученики – шисюном, а его лучший друг и родственная душа – просто Синьчжи, иногда А-Чжи, иногда Чжи-Чжи, когда хотел подразнить.
Имя Синьчжи ему выбрали родители, которых он давно забыл. Последний и единственный дар смертного мира, от которого он так и не сподобился избавиться.
У Мо Синьчжи была хорошая жизнь: пусть он и не сильно сдружился с соучениками, но демонстрировал большие успехи в технике меча, Учитель его хвалил, а шиди, всего на несколько лет младше, ходил за ним хвостиком.
Хотя смертные разрывали Поднебесную на части, дрались за каждый клочок земли, а династии сменяли династии, в Ишань будто царило вечное спокойствие. Детство и юность Мо Синьчжи до двадцати лет прошли беззаботно и тихо: он блистал на совместных состязаниях орденов и кланов, был уважаем среди учеников и постепенно делал себе имя в цзянху. Пока к склокам смертных в Поднебесной не прибавились иньские катастрофы. Обилие темной ци в эпоху войн и раздоров – обычное дело. Заклинатели помогали как могли, ордены и кланы поделили влияние и отвечали каждый за свою территорию, и в результате Мо Синьчжи, как самый сильный ученик из молодого поколения Чэньси, частенько отправлялся в города и деревни, чтобы избавить их от озлобленных духов, цзянши, лигуев и прочей нечисти, что не желала мирно спать.
В те времена яо редко появлялись в мире людей, прячась в своих кланах в дремучих горных лесах и изредка показываясь путникам. У них были разные пути с праведными заклинателями, и гораздо большее беспокойство вызывали демонические совершенствующиеся, которые охотно подчиняли себе призраков и мертвецов, избирая легкие пути достижения бессмертия. С яо заклинателям нечего было делить – те по большей части, совершенствуя звериные семена, превращали их в золотые ядра и собирали светлую ци, стремясь стать людьми и вознестись, как все остальные. Да, были и те, кто следовал демоническому пути, и таких нещадно убивали, но они редко показывались на глаза, хитрые и опасные.
Но потом… что же случилось потом?
Однажды Мо Синьчжи отправили в деревню недалеко от Ишань – там на одном постоялом дворе поселился какой-то дяогуй
[158]
[吊鬼 – дух-висельник.]
, который повадился убивать путников своим излюбленным способом – вешая их на потолочной балке. Были и те счастливчики, кто этой участи избежал: они умерли от страха перед дяогуем из-за его, как рассказывали очевидцы, распухшего черного языка и выпученных красных глаз. Очевидцы, правда, тоже быстро уходили к Янь-вану, и владелец постоялого двора за неделю облысел от горя. Потому он и обратился к Чэньси, а тот послал Мо Синьчжи. Он уже давно отправлялся на подобные миссии в одиночку и легко разделался с демоном, подкараулив его ночью и разорвав любимую веревку. Демон залился слезами, пытался рассказать Мо Синьчжи сопливую историю о том, как его никто не любит, но молодой и перспективный старший ученик Чэньси слушать этого не желал и отрубил длинный язык, а потом и голову любимым мечом Цинсином.
Получив должные благодарности от хозяина постоялого двора, Мо Синьчжи скромно отказался от денег и прочего, вложил меч в белоснежные ножны и той же ночью собирался покинуть деревню, но ему это не удалось. Стояла зима, и, как назло, начался сильнейший снегопад, в который лететь на мече было совершенно невозможно. Так как постоялый двор был очищен от зла (а за это Мо Синьчжи ручался), он по настоянию хозяина решил заночевать там и даже принял от него миску лапши, порадовавшись, что не придется тратить серебро.
Вот тогда-то… когда он поедал бесплатную лапшу на говяжьем бульоне, от которой поднимался горячий пар, двери вдруг распахнулись, и ввалился раненый юноша. Он со стоном упал на пороге, не успев зайти внутрь, а пятно крови, расплывшееся по полу, отбило у Мо Синьчжи всякий аппетит.
Учитель велел ему помогать людям, поэтому Мо Синьчжи немедленно поднялся, и вместе с хозяином постоялого двора они перенесли юношу на скамью. Хозяин побежал растопить воды, а Мо Синьчжи пытался развязать черный верхний халат юноши, но тот, несмотря на ранение и слабость, принялся отбиваться и стонать, как дикий зверек.
– Я лишь хочу помочь, – пытался убедить его Мо Синьчжи, но юноша в бреду ничего не понимал. Он заехал «помощнику» кулаком в нос, но силы в его руке было так мало, что Мо Синьчжи даже не обиделся. После этого юноша отключился, и Мо Синьчжи все же удалось осмотреть рану: будто какой-то зверь чуть не разгрыз ему живот, и крови было столько, что, когда хозяин вернулся, то испуганно ахнул, посчитав, что Мо Синьчжи его добил, – а что еще подумаешь, когда увидишь человека с руками по локоть в крови и бездыханное тело?
Бездыханное тело получило драгоценную заживляющую пилюлю ордена Чэньси, потом было омыто и перенесено в комнату. Мо Синьчжи полночи вкачивал в это самое тело духовные силы, обнаружив, что юноша уже создал золотое ядро, а значит, считался заклинателем. К утру Синьчжи совершенно выдохся и сел медитировать, зато юноша больше не был в опасности и мирно спал.
Мо Синьчжи очнулся от того, что кто-то тыкал его в щеку. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо раненого. Юноша – как будто даже еще совсем мальчишка – ухмыльнулся и отстранился, садясь на кровати. Выглядел он бодро, будто и не его вчера еле выходили.