Страница 76 из 94
— Мы всегда были окружены врагами. На востоке — коварные захватчики эльфы, что желают истребления рода людского! Кровожадные варвары севера разоряют прибрежные деревни, грабят и убивают путников! С юга на наши богатые земли плотоядно глядят жадные до золота торговые княжества, а пограничные леса наводнены разбойниками и лесными эльфами-дикарями. Но опаснее всех те враги, что уже среди нас.
Сказав это, король вновь замолчал. По площади прокатилось волнение. Эдвальд вновь заговорил, не дав ему перерасти в смятение:
— Мятежи и предательства тех, кто ещё вчера клялся в верности, уродуют страну, подобно глубоким шрамам. Энгата нуждается в помощи как никогда, и кто, как не всемогущие боги, способны дать нам её? Великий Тормир помогает защитить то, что нам дорого, Холар исцеляет раны тела и души, а Сильмарет даёт силы выстоять перед невзгодами, но ни один из них не даст достаточно жёсткости, чтобы сокрушать врагов без капли пощады. Чтобы одолеть как внешних врагов, так и внутренних, нам нужна сила! И сила эта — Железная рука! А потому, повинуясь великому долгу короля Энгаты, я объявляю Калантара верховным богом королевства и вверяю ему свою судьбу и судьбу страны. Храм Троих сменит название на Храм Железной руки, а прямо посередине между алтарями Трёх богов будет сооружён алтарь Калантара. Народ Энгаты по-прежнему может взывать к Троим или богам, чьи малые алтари стоят в Храме, но помните, что превыше всех теперь для нас стоит Калантар. Новая эпоха принесёт победу над врагами и процветание! Пусть Энгата стоит вечно!
Пока король говорил, по толпе прокатывался то страх, то непонимание, то недовольный ропот. Но заключительные слова были встречены отдельными одобрительными возгласами, переросшими во всеобщее ликование. На помост взошёл человек, передавший матриарху серебряное блюдо, на котором покоился небольшой предмет, укрытый белой тканью. Его величество вновь поднял руку, и площадь снова затихла.
— В новой эпохе должны быть новые символы. Корона на голове короля всегда означала как его верховную власть в стране, так и великую ответственность за судьбу её жителей. Времена меняются, и теперь пришло время сменить корону, объединив церковную власть с королевской. В знак этого я, Эдвальд Первый из дома Одерингов, король Энгаты, владыка Хартланда, лорд Чёрного замка и Одерхолда, пред ликом богов и людей, Троих и многих, принимаю главенство в новой Церкви Железной руки.
После этих слов матриарх подошла к королю, и Эдвальд преклонил колено.
— Пред ликом богов и людей, Троих и многих.. — произнесла Агна и сдёрнула ткань с блюда.
Взору короля предстала тяжёлая с виду корона из серого металла. Её не украшали ни орнаменты, ни самоцветные камни, лишь восемь зубцов, каждый из которых был выполнен в виде железного кулака, сжимающего меч. Эрниваль заворожённо глядел, как матриарх подняла корону в воздух, как водрузила её на голову короля. Магистр Серых судей находил этот символ новой власти странно притягательным. Строгая, суровая красота без излишеств.
— Я, Агна Пречистая, матриарх церкви Троих, возлагаю Железный венец на Эдвальда Одеринга, который отныне зовётся священным королём Энгаты, защитником веры и государства. Преклонивший колено как милосердная длань Троих, встань же, карающая длань Калантара!
Эрниваль видел в глазах короля нечто стальное, беспощадное и жестокое. Казалось, этот человек не дрогнет, даже если сама преисподняя разверзнется у его ног. Уверенность короля заражала и воодушевляла, и всё же душу магистра терзало смутное беспокойство. Во всём этом ликовании, переменах в Церкви и власти, этих истерзанных заключённых было нечто неправильное.
— Теперь же, — провозгласил его величество, — как священный король Энгаты, первым своим приказом объявляю матриарха Агну Пречистую своей верховной советницей. Я карающая длань Калантара, так пусть она будет моим указующим перстом. И первыми, на кого указал перст, стали эти недостойные люди, — король опустил взгляд на заключённых у помоста. — Их преступления отличаются, но наказание за них едино — смерть.
Стражники затащили первого несчастного на эшафот, где его уже ждали палачи. Один — немолодой с оплывшим лицом и жидкими длинными волосами, другой — угрюмого вида детина с толстыми как брёвна руками, и трое их помощников — просто крепкие парни, ничем не примечательные. Обескровленное лицо приговорённого не выражало ни единой эмоции. С трудом поднявшись по деревянным ступеням, теперь он едва держался на израненных ногах.
— Помощник старшего повара Пип, ты обвиняешься в служении предательнице королеве Мередит и участии в заговоре против короля Энгаты. Признай свою вину пред ликом богов и людей, Троих и многих, и твоя смерть будет быстрой.
Высохшие губы поварёнка задрожали и сиплый обессиленный голос произнёс:
— Я.. Виновен..
— Четвертование! — провозгласил король и толпа восторженно взревела.
В эту же секунду с преступника сорвали одежду и опрокинули на широкую плаху. «Поделом предателю!» — выкрикнул кто-то. «Отправляйся в ад!» — добавил другой, и на висельника посыпались проклятья. Эрнивалю ещё не доводилось видеть беснующейся толпы, жаждущей крови, и ему стало мерзко. Его величество кивнул, и угрюмый палач взял увесистый топор. Замахнулся и, резко выдохнув, отрубил бедняге руку по середине плеча. Потом, не теряя времени, перехватил топор поудобнее и проделал то же самое со второй.
Помощник старшего повара Пип вопил нечеловеческим голосом и отчаянно стучал ногами. Вдруг он лягнул одного из палачей и скатился сначала с плахи, а потом и с помоста, рухнув на землю прямо рядом с Эрнивалем. На серую сутану брызнула кровь, и магистру пришлось сделать шаг в сторону. Одна девушка из толпы побледнела и упала без чувств, а палачи поспешили втащить приговорённого обратно.
— Держите крепче, — приговаривал жидковолосый. — Людвиг, руби!
Преступника растянули на плахе, а детина с топором быстро лишил его ног. Над храмовой площадью прокатился душераздирающий крик, но вскоре резко прервался: палач отрубил несчастному голову. «Как тыква покатилась!» — донеслось из толпы, и Эрниваль пожелал оказаться где угодно, только не здесь. Судя по позеленевшему лицу главы городского совета, приложившего к губам платок, он испытывал то же самое.
Эшафот очистили, и следующим на нём оказался рослый мужчина. Его распухшие губы покрывала чёрная корка запёкшейся крови, а на лице читалось смирение с судьбой.