Страница 70 из 94
Глава 18
За все годы, что Тилль служил придворным шутом, он не припоминал более паршивого времени. Даже во время крестьянских бунтов в неурожайный послевоенный год, даже когда королева слегла с лихорадкой, в Чёрном замке не было более мрачных дней.
Его величество изменился. Он стал суров и скор на расправу. Не проходило ни дня, чтобы кто-то из слуг чем-нибудь не прогневал короля, и если за этим следовало наказание, то оно было чрезвычайно жестоким.
Так служанке, обронившей поднос, на котором стоял кубок с вином, Эдвальд велел вырвать ногти на левой руке. Когда же девушка взмолилась, взывая к королевскому великодушию, его величество распорядился покалечить и правую руку. Один из писцов лишился половины языка за обвинение в богохульстве: споткнувшись о ступеньку, он выругался: «да чтоб вас черти..» Но, на его беду, это услышал король.
— Если бы ты посмел завершить фразу, — сказал тогда его величество, — лишился бы языка полностью.
Придворный музыкант закашлялся во время пения и, сославшись на боль в горле, попросил дозволения обратиться к лекарю. В ответ король распорядился залить ему в горло кипяток.
Один бедняга лишился клочка кожи на ноге за хромоту, другой остался без уха из-за того, что проходил мимо королевского кабинета, когда его величество вышел оттуда — король заподозрил его в подслушивании. Ещё один, говоря о его величестве, посмел произнести слово «однорукий». Кто-то донёс об этом — беднягу лишили руки и прогнали из замка.
Семи зубов лишилась фрейлина принцессы, посмевшая при короле в шутку сказать, дескать, при дворе скоро совсем не останется красивых мужчин. Эдвальд услышал в этом укор, и тут же отправил её в темницу. Тилль проследил за рыдающей девушкой до самых дверей в подземелье, а её душераздирающие вопли потом снились ему в кошмарах.
Чем прогневал короля его личный брадобрей, и вовсе никто не знал. Однако тот вскоре исчез, а королевской шевелюрой теперь занимался пыточных дел мастер Уоллес, не слишком довольный тем, что на время стрижки и бритья ему приходится облачаться в неудобный дублет вместо привычного кожаного фартука.
Шут стал осторожен, как никогда. Пусть раньше многое сходило ему с рук, но теперь каждая острота, отпущенная в адрес придворного, каждая глупая выходка перед королём, теперь могла обойтись слишком дорого. Он забросил жезл с колокольчиком в дальний угол своей комнаты, и занимался в основном тем, что исполнял давний королевский наказ: следил за принцессой.
И в последнее время исполнять эту службу стало совсем невыносимо. Девушка была несчастна, мало ела и плохо спала, а уроки, которые теперь почти полностью состояли из заучивания книги «Триединый путь» и жизнеописаний святых, давались ей всё хуже.
В один чудесный погожий день Мерайя читала вслух «Поучения всеблагой Аминеи» под сенью увитой плющом беседки в королевском саду. Ветер разносил душистые ароматы, отчего воздух казался сладким и густым. Садовники потрудились на славу: с весны и до поздней осени одни цветы здесь сменяли другие, впрочем, самым прекрасным цветком, по мнению Тилля, всегда оставалась принцесса.
Подле неё сидела пожилая монахиня в серебристом облачении. Женщину сморило ленивое утреннее солнце, и она безмятежно задремала, опёршись на резной столб беседки.
— И остерегитесь впускать в сердце жестокость, — читала принцесса, — ибо нет на свете силы превыше милосердия..
На этих словах девушка замолчала. Её губы задрожали, дыхание стало прерывистым и судорожным, а с губ сорвались едва слышные всхлипывания. Монахиня вздрогнула, очнувшись ото сна.
— Что стряслось, дитя моё? — ласково спросила она, забрав у принцессы книгу.
— Мне.. Нездоровится.. — тихо ответила Мерайя.
— Я пошлю за лекарем..
— Нет.. Не нужно.
— Но ваше высочество.. — не унималась монахиня.
— Матушка Фрида! — сказала принцесса, сжав кулачки. — Просто оставьте меня, прошу. Мне нужно побыть одной.
Взгляд монахини наполнился жалостью и материнским теплом, но она не смела спорить дальше. Отряхнув одеяние от налипшей цветочной пыльцы, она поклонилась и зашагала прочь. Принцесса подождала, пока та не покинет сад, и зашлась в беззвучных рыданиях, спрятав лицо в ладони.
Тилль только сейчас заметил, что палец с перстнем, который принцесса крутила в минуты волнения, покрыт красными потёртостями и царапинами. Самого же кольца не было, должно быть, кто-то всё-таки сообщил об этой привычке королю, а тот запретил Мерайе его носить.
Птичьи трели прерывались тихими всхлипываниями, а на каменный пол беседки, нагретый солнцем, падали горькие слёзы. Падали и тут же высыхали. Тилль подумал, что может попытаться успокоить девушку, но, как назло, в его карманах сейчас не было сладостей или фруктов, да и играть на лютне сейчас он бы поостерёгся.
Тогда карлик углядел прекрасный цветок ириса с нежно-розовыми и осенне-рыжими, совсем как волосы принцессы, лепестками. Недолго думая, он сорвал его и бесшумно покинул своё укрытие. Потом, выйдя на садовую дорожку, он зажал цветок зубами и отработанным движением встал на руки. Тилль проделывал этот трюк неоднократно, и всякий раз Мерайя встречала его задорным смехом.
Но не в этот раз. Вздрогнув от неожиданности, принцесса поспешила утереть лицо, а когда карлик вновь перевернулся на ноги, он увидел её безразличный взгляд. Тилль протянул цветок, но Мерайя лишь отшатнулась.
— Зачем? — проговорили её губы. — Зачем ты сорвал его? Болван..
— Ваше высочество.. — начал было шут, но девушка неожиданно оттолкнула его так сильно, что он не удержался на ногах.
— Убирайся! — вскрикнула она. — Оставь меня в покое! Все оставьте меня!
В душе Тилля похолодело. Не от того, что его могли наказать за то, что досаждает принцессе, нет. Ему стало горько и гадко потому, что он впервые не сумел развеселить её как прежде.
Шут покинул сад, и даже самый внимательный глаз не сумел бы проследить его путь. Карлик пользовался ходами, что были слишком велики для обычных людей, и ни одна живая душа в замке о них не знала. Тилль нередко прятался там, скрываясь от гнева тех, кто пал жертвой его розыгрышей, а потому некоторые особо суеверные придворные стали считать его демоном или колдуном.