Страница 8 из 38
— Он всегда назначает «красивые места», — Лиза усмехается. — Чтобы мы стояли, как на картине.
— Пусть посмотрит на тебя живую, — отвечаю сдержанно. — На ту, которая выбирает сама.
Вечер приходит как музыка из соседней квартиры: сперва — бас в стенах, потом — мелодия. Мраморный дворец любит золото и отражения. В холле пахнет воском, шампанским и чем-то ещё, как будто здесь только что переодевали манекен времени.
Лиза — в сине-голубом, похожем на ясное летнее небо, и это голубой из тех, в котором можно утонуть без страха. В её волнистых волосах живёт самое яркое пламя, которое я когда-либо видел.
Когда мы поднимаемся по лестнице, я чувствую, как браслет на её запястье теплеет и оживает, будто гладишь кошку против шерсти. Где‑то между колоннами загорается вспышка — журналисты ловят свет. Но Лиза идёт с ровной спиной и не оборачивается на шёпот. Мы не держимся за руки и это правильнее любого объятия сейчас, так мы с ней говорим без слов— выбор мой и выбор твой, и всё же — мы единое целое.
Балкон слева — и правда «красивое место». Отсюда вода кажется не рекой, а длинным зеркалом. Лёгкий ветер колышет мои волосы, он пытается добраться и до её волос и шеи.
Я встаю так, чтобы ветер ошибся, и она ему не досталась...
Он появляется тихо, как тот самый вчерашний вежливый стук в дверь. Харизматичный и молодой, на нём дорогой светлый костюм, открытый взгляд, как у человека, который с детства учился здороваться с каждым кто входит в его судьбу.
— Госпожа Вересова, — говорит Ордо, и его улыбка вежлива до неприличия. — Как хорошо, что вы пришли. Город любит смелых, но лучше, когда смелость имеет поручителя.
— У смелости есть имя, — отвечает Лиза спокойно. — И у страха тоже.
— Я не про страх, — он чуть склоняет голову. — Про ответственность.
Он смотрит на меня — так, как смотрят на огонь в камине: красиво, но лучше держать дверцу закрытой. Я вижу, как память в его зрачках вспыхивает чужой девочкой у воды. Он искренний. И он — мой заклятый противник.
— Вы двое — редкая гармония, — произносит Ордо. — Но гармония иногда рвёт тонкую ткань реальности. Я всего лишь предлагаю иголку и нитку, а вместо разбушевавшейся стихии — мой проверенный метод.
— Любовь и так — иголка и нитка, — отвечает Лиза. — Она не рвёт — она сшивает. Просто шов, видно, тем, кто её боится. остальные же любят всей душой.
Я не вмешиваюсь. Это её голос. Мой — будет позже, когда нужно будет стать стеной.
Ордо на миг опускает взгляд, он признаёт красоту ответа. Потом очень мягко касается кончиками пальцев её браслета, как будто проверяет температуру. Металл едва слышно откликается и в боковом зале, за стеклом, на секунду дрожит «неживая молния» и тонкая золотая нить поверх экспозиции. Она знает нас. Мир помнит, что было много веков назад.
— Видите? — Ордо улыбается шире. — Нужен контроль. Всего лишь контроль. И никакой трагедии не случится.
— Трагедия — это когда кому‑то дают право решать за двоих, — спокойно говорит Лиза и чуть поворачивает запястье так, чтобы его пальцы не держали её дольше, чем надо. — А у нас… — она смотрит на меня, и в этом взгляде — всё, ради чего был сделан мир, — у нас есть выбор.
Он отпускает браслет. На секунду на его лице мелькает что‑то человеческое — не злость, не зависть, а скорее усталость. Мальчик на набережной, который всё ещё слышит, как ломается высший порядок и гаснет свет. Мне не жалко, но я понимаю, откуда у него такой аккуратный ад в душе.
— До завтра, — произносит он чуть тише. И добавляет, как будто мимоходом, будто просто вспоминает старую мелодию: — Элиза Вейл.
Имя ложится ей на ключицы, как ожерелье из прошлого. Воздух вокруг чуть-чуть холодеет. Браслет на её запястье становится теплее, я это чувствую драконьей кожей на расстоянии, будто соглашается с ним, а не с нами. Я делаю шаг вперёд настолько, чтобы мы оказались на одной линии, плечо к плечу, но не дальше. Это наш ответ.
— До завтра, — говорю я. — Если завтра будет нужно нам, а не вашему страху.
Он кивает — человеку, который не согласен, но с которым придётся танцевать в одном зале. Уходит легко, почти красиво.
Мы остаёмся на балконе. Внизу дышит вода. Вверху — небо, где очень тонко, почти невидимо, кто‑то снова водит золотую нить. Лиза разворачивается ко мне — не для того, чтобы прятаться, чтобы стоять. Она не помнит многого, ей придется вспоминать, а это больно, знаю по себе, когда память ко мне возвращалась, но так мы будем с ней вместе.
— Он сказал моё имя, — тихо произносит она. — То, которое «там».
— Он любит стеклянные купола, — отвечаю. — Ему нравится называть вещи, чтобы они не двигались, ему нужно, чтобы все вокруг замерло и было подконтрольно.
Она улыбается уголком губ — храбро и светло.
— Тогда придётся двигаться мир.
И город, кажется, кивает нам, где‑то в темноте, как друг, который держит лестницу, пока мы карабкаемся вверх, чтобы наконец разобраться и выстоять назло всем.