Страница 15 из 38
Поцелуй получается не «правильный», не из кино, не «как надо». Слишком осторожный в начале, почти как касание ветра к ресницам, потом глубже стремительнее, как если бы город на секунду решил подать нам свой воздух и не обеднеть. В теле поднимается тепловая волна, но не вспышка, не пламя, а ровное жаркое дыхание, которое проходит по коже и остаётся навеки в памяти.
У меня сладко кружится голова. Я знаю, что он держит меня так, чтобы я не сорвалась, и в этом нет ни грамма лжи, только та сила, которая даётся, когда её просят.
Сверху, далеко, огонь в чаше у колонны шелестит, как шёлк по голой коже. Где‑то за аркой кто‑то спешит в такт дождю, но этот звук не про нас. Мир на миг дышит с нами в одном темпе и потом отпускает, не теряя импульса.
— Держи, — шепчу я между вдохом и выдохом, и слово ложится на его горячую кожу, как тёплая влага после дождя.
Он отвечает не словом. Его ладонь скользит ниже — на линию шеи, на ключицы, и останавливается там, где полузнак пульсирует ровно.
Мой браслет откликается тише, наконец перестаёт «слушать» кого‑то третьего и будто переключается на наш общий ритм.
Я закрываю глаза. Веки тяжёлые от света и от тьмы. Под аркой темнее, чем нужно для того, чтобы всё видеть, и светлее, чем нужно для того, чтобы бояться. Я слышу, как город чуть‑чуть отворачивается, оставляя нам эту крошечную нишу тишины.
Его губы касаются моих второй раз, делая это увереннее, но всё ещё касаясь бережно. Мы улыбаемся, это смешно и несерьёзно, и оттого так по- настоящему.
Сверху шелестит огонь, где‑то дальше спешат шаги, но этот звук не про нас. Мир на миг колышется в такт с нами, в одном темпе с нашим дыханием, и потом отпускает, не теряя своего облика.
На секунду на город ложится затемнение, словно короткий миг и становится снова светлее. Тело ликует от того, что душа вспомнила и откликнулась, ринулась туда в уголки памяти, в воспоминания, что дремали в глубине сознания.
Я была его женой, я отчетливо вспомнила день, когда наши руки сплелись, когда я произнесла древнюю клятву, что связывала нас на века. Я его, а он – мой и тот, кто хочет всё изменить старается напрасно.