Страница 13 из 38
В коридоре встречаю фигуру Белоярова. Чёрный костюм, тихая, но уверенная походка. Запах кедра и жар, идущий от кожи, взгляд пронизывающий, сменяющийся насмешкой.
Он останавливается на полшага — чувствует, а может и помнит, что мы с ним заклятые враги. Вежливый зверь.
— Олег Дамарисов, — говорю, будто здороваюсь, но руку не протягиваю. — Как удачно. Напомню и вам: вы же — служба безопасности, — в три у нас показ для прессы. Город должен увидеть, что в музее всё в порядке.
— Город увидит то, что является правдой, — отвечает он. Голос бархатный, но слова напоминают острые осколки, летящие, как дротики, в мою грудь. Интересно, он это тоже не забыл?
— Правда в том, что ваша… подопечная сильно устала. Ей нужна тишина и уверенная мужская рука, которая её поддержит. Лиза не любит контроль, вы же, надеюсь, знаете?
— Ты дашь повод для новых браслетов? — щурится он, и пламя в его зрачках плещется жарким огнём, готовым вырваться наружу. — Но руки у тебя вряд ли чистые — они поэтому в перчатках?
Я улыбаюсь. Так уже было несколько веков назад: двое мужчин, сражение и одна женщина, когда‑то давно… на краю света.
Но в этот раз я выиграю и сделаю это не огнём и мечом. Я использую память женщины, я внедрю те воспоминания, что нужны только мне.
— Увидимся в двенадцать, Артур Белвард, — произношу его имя как древнее заклинание. — А в пятнадцать ноль‑ноль — уже нет… не видимся. У меня закрытый показ, и приглашена на него только Элиза…
Он делает шаг. Я делаю полшага — и этого достаточно, чтобы воздух между нами накалился до предела.
Мы оба упираемся в прошлое лбами и оба знаем, что дальше будет ещё теснее.
Я ухожу сам — нет смысла дожидаться, когда он отступит.
К двенадцати часам зал готов: мягкий свет, пустые стены, один предмет на бархатной подставке — эмалевая шкатулка цвета неба. Запах — мёд, смола, апельсин. Я сам настоял. Память — это не только кадры, но и запахи, а ещё звуки…
В дверях — Марина: — Олег Валерьевич, она идёт. — Оставь нас. Быстро, — говорю отрывисто, подаю знак рукой, и помощница скрывается в подсобке.
Элиза входит без спешки. Волосы — как священный огонь, который не гаснет даже от проливного дождя. На запястье — мой браслет. Я знаю, что он тёплый. Молодец, девочка, надела и не сняла.
— Госпожа Вересова, — подобострастно киваю. — Пять минут тишины. Я не трону вас. Я лишь попрошу…
— Да, вы — владелец фонда «Дамарис», и вы никогда не просите, — не дослушав, она перебивает и становится напротив, на расстоянии вытянутой руки. — Вы берёте экспонаты без разрешения. Вы считаете, что имеете на это право?
— Лиза, сегодня я намерен действовать иначе, я заберу ещё и ваше внимание. Завтра вас будет терзать память обо мне, а дальше… — я позволяю себе на шаг приблизиться к ней, — дальше вы сами попросите меня об одном маленьком одолжении…
Она не отступает. Глаза вспыхивают. Это правильно. Смелость в ней мне нравится. Очень.
— Смотрите, — показываю рукой на шкатулку. — Золото слышит голос того, кто говорит только правду, а не врёт. Коснитесь её хотя бы одним пальцем. Браслет сработает теплом. Ну же, Лиза, не бойтесь. Он для того, чтобы возвращать вас ко мне, когда вокруг столько лжи, а на лицах надеты маски.
Её зрачки расширяются на долю сердечного удара. Она тянет руку — медленно, как будто тянется к воде. Касается эмали. Шкатулка тихо звенит, будто внутри дрогнуло крошечное стекло. Браслет на её запястье теплеет — всё именно так, как я и сказал.
Она послушно оборачивается.
Я делаю шаг ещё ближе. Она дышит чаще, грудь вздымается. Память любит простые вещи: запах, голос, уверенную ладонь на её тонкой и гибкой талии.
— Элиза Вейл, — говорю ей тихо на ухо, выдыхаю, вижу, как кожа покрывается мурашками, легонько дую, но не касаюсь губами кожи. — Скажите своё имя, повторите его за мной.
— Лиза Вересова, — упрямо шепчет она, но кожа у ключицы становится горячей. Полузнак вспыхивает сильнее. Хорошо.
— Ещё раз, — произношу мягче и ниже. — Элиза Вейл. Это имя вам хорошо знакомо.
Она выдыхает. Полузнак отвечает светом. Где‑то далеко город на секунду замирает — или это нам так кажется. Браслет отмечает всплеск — и я знаю, как он ощущается на её руке…
Дверь снаружи дрожит, и я знаю, кто стоит за ней. Его пламя всегда приходит на зов Истинной. Я поворачиваю голову к двери — и говорю достаточно громко, чтобы услышал тот, кто стоит в коридоре:
— Элиза Вейл, запомни этот запах — тот, что сейчас рядом со мной, а не с ним.
Она смотрит прямо, не мигая, глаза расфокусированы. Она часто дышит. Прекрасно. Внутри меня спокойно: я добился своей цели — первый начальный след оставлен мной, а не им.
— Время, Элиза, — шепчу тихо‑тихо. — Мы ещё увидимся, но позже.
Я открываю дверь сам и сталкиваюсь с Белояровым — почти плечом к плечу. В его глазах тот самый металл и пылающий огонь, который плавят для закалки древних клинков.
— Поздно, — говорю тихо, улыбаясь только губами. — Она уже слышала моё имя кожей, и метка откликнулась на мой голос, Артур Белвард.
— Рано радуетесь, — отвечает он с перекошенным от гнева лицом. — Она скажет своё имя мне и сделает это прилюдно, в полный голос, при свидетелях.
Я лишь ухмыляюсь. В холле меня уже ждут сопровождающие, а внизу — машины фонда. Подпись директора лежит в папке. Данила кивает — по его глазам вижу, что маршрут свободен.
Молодые специалисты‑реставраторы у витрин улыбаются для камер — ещё бы, город любит уверенность.
— Поехали, — говорю водителю.
Я сажусь на переднее сиденье, снимаю перчатки и снова смотрю на карточку: «Элиза, в 15:00…» Кортеж трогается мягко.
Я не спешил. Теперь можно. Клинок переедет ко мне — на время, конечно. Она вернётся — уже не просто Лиза, а женщина, чьё тело запомнило меня в тишине реставрационной.
Телефон вибрирует. Сообщение: «Полузнак — зафиксирован. Этап 2. В 19:00 — показ у колонн. Город ждёт завершения».
Я улыбаюсь. Город действительно ждёт, но раньше ко мне придёт она. И тот, кто считает себя её безопасностью, уже ничего не сможет сделать.
Я заберу её у него, а он — ему останется лишь смотреть, как позже острый клинок полоснёт по коже, а потом вонзится в её тонкую, нежную шею.