Страница 5 из 66
Глава 3
— Как так-то? Но… Но ведь должна быть справедливость. Имущество, нажитое в совместной жизни, является общим!
Елизавета вздыхает. Черты её лица становятся острее. Ей тоже не нравится всё, что происходит.
— Решение суда не вступило в силу, Мила. Мы можем подать апелляцию.
— Но она даже не поинтересовалась, как мы жили все эти годы, как я его поддерживала, помогала…
Она молчит. Перебирает бумаги. Потом поднимает глаза.
— Мила, вы знаете, они давно перестали смотреть на это с человеческой точки зрения. У них конвейер. В стране катастрофическое количество разводов.
— Да, понимаю, но не думала, что судьи ведут себя как роботы! Каковы мои шансы отсудить половину у Нежданчика, если подадим апелляцию?
— Подать можно. Но есть риск. Вышестоящая инстанция может пересмотреть дело не в вашу пользу. Тогда вы потеряете вообще всё, что получите, если сегодняшнее решение вступит в силу.
Я сжимаю пальцы. Пытаюсь переварить. Она видит моё смятение на лице и добавляет мягче:
— Я не пытаюсь запугать, решение в любом случае за вами. Но я обязана предупредить о последствиях.
Я всё ещё не верю, что эта жуткая несправедливость происходит со мной.
— Но ведь сейчас суды встают на сторону женщины при разводе, — говорю с надеждой, — я читала в интернете. Мы еще об этом говорили с подругами.
Елизавета кивает, но без энтузиазма.
— Да, это правда. Но только в случае, если есть совместные несовершеннолетние дети. В ином случае — как повезёт.
Детей у нас нет. Не сложилось. Валера говорил: «Потом, сейчас не время, надо бизнес поднимать».
Я, как дура, ждала. Хоть возраст и подпирал, но ждала.
Вижу все свои ошибки. Елизавета, видимо, читает по лицу.
— Не расстраивайтесь, хоть вам и сложно, у вас всё ещё впереди. Подумайте о том, что детям тоже было бы непросто пережить развод. Им может даже больнее бывает.
Тут она права.
— Насчёт апелляции решать вам, — говорит Елизавета, — мы можем подать апелляцию. У нас есть десять дней.
Я не знаю. Я ничего не знаю. Голова пустая.
Она видит мою растерянность.
— Я вас не тороплю, нужно всё хорошенько обдумать.
Прошу дать мне время. Встаём, направляемся к выходу. Смотрю под ноги, не хочу никого видеть. Особенно преподобного Валерочку.
Но так получается, что сталкиваемся с ним и его лохудрой в коридоре.
Он специально дожидается.
— Мила, не держи на меня зла.
— Пошёл ты!
Его пассия глупо улыбается, но я её игнорирую, будто она стеклянная, прозрачная.
Её здесь нет.
— Погоди. Я хотел сказать, что не претендую на свою половину бензоколонки. Мы с Рогнедушкой подумали, если хочешь, забирай её себе.
С «Недушкой»? А она тут при чём?!
— Что-то ты невероятно расщедрился!
— Ну зачем ты так? Я по-человечески предлагаю. Хоть там и немного прибыли, всё будет тебе копеечка капать.
— С каких это пор ты записал себя в человеки?
— Мил, слушай, я не хочу этих дрязг. Серьёзно. Зачем нам судиться?
Я собираюсь уходить, но Елизавета останавливает меня.
— Вы готовы заключить соглашение и оформить всё на бумаге? — спрашивает она Валерика.
Тот чешет затылок, смотрит на свою обсосанную карамельку, глупо улыбается:
— Да, но с условием...
— Слушаем вас, — Елизавета готова разорвать его, но подавляет свои импульсы, — какое условие?
Недушка тут же вступает из-за спины Нежданчика:
— Вы больше не будете иметь никаких претензий к нам. Никогда.
Испанский стыд, да и только! Ну и тряпкой же оказался Валерик!
— Подожди… Помолчи, — одёргивает Валера эту глисту, — если берёшь бензоколонку, то всё делаешь сама. Я тебе помогать не буду. Согласна?
Все смотрят на меня. Я уверенно парирую:
— Мне нужно посмотреть, я не могу сразу ответить. Может, там уже и никакой колонки нет, с тебя станется.
— Да всё там есть. Колонка на месте. Только…
— Только что?
— Я знал, что суд мог так решить, предупредил персонал заранее, что у них будет новое начальство...Короче, они все уволились.
— Как это? — удивляюсь я, — почему?
Валера опускает глаза и пожимает плечами:
— Не знаю. Новых наберёшь. Там только одна уборщица осталась. Макаровна. Милая старушка на пенсии. Так берёшь?
— Я же сказала, что надо посмотреть, — разворачиваюсь, иду к выходу.
— Мы свяжемся с вами позже и сообщим решение, — набегу отвечает за меня Елизавета.
— Мила, знаете, это шанс, — говорит она мне, когда находимся на достаточном расстоянии, чтобы эта «садакая парочка», оставшаяся за спиной, нас не услышала.
— Надо действительно посмотреть.
***
Стою на пятидесятом километре Калужского шоссе. Под навесом заправки.
Восемь колонок, ни одной машины. Табло с ценами на бензин потухло — ни одной цифры. Урны переполнены, пустые стаканчики вываливаются наружу.
Ветер подхватывает бумажки, кружит их по асфальту одной спиралью, будто здесь кто-то проводит магический ритуал.
Витрины пыльные, видно, что их несколько дней не мыли. На двери висит табличка «Закрыто».
Над головой вывеска «Нежданчик и Ко». Ни одной машины. Ни души. Только слышно, как далеко по трассе проходят фуры, но сюда не сворачивают.
Ещё чуть-чуть — и заправка превратится в декорацию фильма ужаса про апокалипсис.
Подхожу. Дверь оказывается не запертой. Вхожу в прикассовую зону. Не замечаю, как вывеска «Закрыто» разворачивается сквозняком.
Тут более-менее порядок. Поворачиваю голову, чтобы осмотреть витрины и стеллажи с товарами. И вдруг…
Внезапно вижу прямо перед собой суховатую старушенцию в униформе с бородавкой на носу, окидывающую меня взглядом с ног до головы.
— Ты что, читать не умеешь? Закрыто!
— Здравствуйте, а вы, наверно, Макаровна?
Бабка опирается подбородком о швабру, щурится и с подозрением спрашивает:
— Я-то Макаровна, мил моя, а ты кто такая?
— Я Мила Добрыйвечер, в том смысле, что Добрыйвечер — это моя фамилия, а зовут меня Людмилой, если коротко, то можете называть меня Милой.
Теперь старушенция хмурится и смотрит на часы на стене.
Убедившись, что сейчас утро, водит носом, втягивает воздух будто проверяет, не пьяная ли я.
В её голове проходят какие-то математически сложные мыслительные процессы. Она явно пытается понять, являюсь ли я женой того самого Нежданчика.
— А лет-то тебе сколько, мил моя?
Эх, бабуля!